Мать прокляла сына за порочную невесту

1905 год. Он решил взять в жёны девушку, заклеймённую всей деревней, а мать поклялась выжечь этот позор калёным железом. Но старая женщина не учла одного: дорога в ад часто выстлана благими намерениями, а её собственные тайны хранила именно та, кого она презирала сильнее всех.

Вечерняя прохлада медленно вытесняла дневной зной, окрашивая небо над селом в мягкие персиковые оттенки. В небольшой, но чисто прибранной горнице воздух будто всё ещё дрожал от только что брошенных в сердцах слов.

— Ты в уме ли, сына? Порченую в дом вести надумал? — Марфа Игнатьевна сверкнула тёмными, как спелая смородина, глазами. Её натруженные пальцы мяли край вышитого рушника, а взгляд сверлил Павла так, словно она искала в нём слабое место, куда можно вбить клин.

— Я её люблю, матушка. И не смей так говорить о ней, — тихо ответил Павел, но в голосе звучала твёрдость. Он стоял у притолоки, и закатные лучи золотили его светлые волосы, делая похожим на сказочного богатыря, вставшего на защиту своего счастья.

— А как ещё звать девку, что с пришлым на сеновале валялась? — с горечью бросила она. — Вся деревня судачит! Ты что, нарочно позор на себя примеряешь?

— Хватит! — Павел поморщился, будто его ударили. Его обычно спокойный взгляд стал резким. — Это было до нас. Людская молва всё раздула. Да и она тогда сердцем ошиблась. Прошлого не воротишь.

— Не воротишь, — устало согласилась Марфа, опускаясь на лавку. Та жалобно скрипнула. — А всё ж могла бы честь сберечь. Вся в мать свою, Анфису, пошла! Та тоже гулящая была. Этот Матвей наплёл ей сладких речей, будто паутиной опутал. А потом исчез. Пашенька, не губи судьбу. Возьми девушку скромную, с чистым прошлым. Хоть Татьяну, соседкину дочку. Я её как родную полюблю. Но Авдотью в дом не веди. Стыд-то какой! Я ж добра тебе хочу. Ты сам потом не выдержишь этих пересудов.

— Люди судачат? — почти прошептал Павел, и в голосе прозвучало что-то дикое. — А мне всё равно. Не хочешь видеть её под этой крышей? Ладно. Я сам к ней уйду. А ты оставайся тут одна со своей правдой.

Он резко развернулся. Дубовая дверь глухо хлопнула, отсекая душную горницу с её предрассудками. Павел вышел на крыльцо, и вечерний воздух, пахнущий сеном и полевыми цветами, ударил в лицо. Зачем тащить любимую в дом, где её заклюют? Мать с её жёстким языком разорвёт её в клочья. Да, Авдотья ошиблась. Доверилась ветреному человеку. Но разве сердце виновато, что верило в любовь и в сладкие обещания другой жизни?

Марфа называла её порченой. Но разве для настоящего чувства это преграда? Павел вспомнил тот страшный день у речного обрыва, где тень от сосен лежала длинной и холодной.

Слухи об Авдотье Анфимовой разнеслись по селу, как туман, заползли в каждый двор. Все шептались, осуждали, качали головами. Даже мать девушки, Анфиса, сперва бранила её, хотя сама в молодости жила вольно. Замуж Анфиса так и не вышла, связалась с женатым, родила дочь, а тот потом исчез. Теперь, согнувшись от бед, она упрекала Авдотью, приводила в пример свой горький опыт, вспоминала, как когда-то и её позорили. А дочь, будто назло, не желала учиться на чужих ошибках.

Павел тогда шёл по пыльной дороге с тяжёлой пустотой в душе и вдруг увидел её силуэт у края обрыва над тёмной водой. Сердце сжалось.

— Стой! Ты что задумала?! — крикнул он, и голос сорвался.

— Сил больше нет, — донеслось в ответ, как стон. — Душа болит так, что жить не могу. Прыгну — и всем легче станет. Говорят, людям стыдно на меня смотреть.

— Отойди от края! Сейчас же! — жёстко приказал он, делая шаг. — Если прыгнешь — я за тобой. Ты ни в чём не виновата!

— Уходи! — она обернулась. Лицо, залитое слезами, было таким отчаянным, что у него перехватило дыхание.

Он осторожно подошёл, будто к пугливому зверьку, и резко дёрнул её за руку от обрыва. Она упала в траву, беззвучно рыдая.

— Все смеются надо мной… и правильно, — всхлипнула она. — Подруги отвернулись, парни и вовсе не хотят брать в жёны порченую. Конца этому нет.

— А хочешь, я на тебе женюсь? — вдруг вырвалось у него.

Авдотья всегда ему нравилась — живая, с огоньком в глазах. Он снял тужурку и бережно укрыл её плечи.

— Смеёшься… — прошептала она, не глядя.

— Ни капли. Ты мне дорога, Дусенька. Давно.

— А как же всё, что было? — она подняла на него глаза, полные боли и слабой надежды.

Он мягко улыбнулся.

Он мягко улыбнулся.

— Было — и прошло, — сказал он негромко. — Я не судья тебе, Авдотьюшка. Мне важно не то, что люди языками мелют, а то, какая ты передо мной стоишь сейчас. Живая. Настоящая. Мне с тобой по дороге.

Она долго смотрела на него, будто боялась поверить, что эти слова не насмешка и не жестокая игра. В её взгляде метались страх, робкая надежда и какая-то усталая покорность судьбе.

— Твоя мать… — выдохнула она наконец. — Она ведь меня возненавидит.

Павел вздохнул.

— Она и так тебя ненавидит, не зная. Так что терять нам уже нечего.

Авдотья нервно усмехнулась, и в этом звуке было больше боли, чем веселья.

— Ты ведь потом пожалеешь. Когда тебе вслед будут шептать, когда в глаза перестанут здороваться. Когда дети твои будут слышать про мать гадости.

Он опустился рядом с ней на траву.

— Если я побоюсь чужих языков, значит, я не стою ни тебя, ни самого себя.

Она закрыла лицо ладонями и снова заплакала — уже тише, без надрыва, словно выпуская наружу всё накопившееся за последние недели. Павел молчал, не торопил, только сидел рядом, чувствуя, как в груди растёт странное спокойствие. Будто решение, принятое внезапно, вдруг стало единственно верным.

Когда она немного успокоилась, они пошли в деревню. Сумерки сгущались, дорога терялась в серо-фиолетовой дымке. Авдотья шла, опустив голову, кутаясь в его тужурку.

— Ты куда меня ведёшь? — тихо спросила она.

— К тебе. С матерью поговорю. А завтра — к батюшке.

Эти слова прозвучали так просто, что у неё защемило сердце.

Анфиса встретила их у порога. Увидев Павла рядом с дочерью, нахмурилась, потом вдруг побледнела.

— Что ещё за новости? — выдавила она.

Павел поклонился.

— Я пришёл свататься.

Анфиса медленно села на табурет, словно у неё подкосились ноги.

— Ты с ума сошёл, парень? Ты знаешь, что про неё говорят?

— Знаю. И мне всё равно.

Авдотья стояла, вцепившись в край платка.

— Мам… — начала она.

Анфиса махнула рукой.

— Молчи. Я уже всё сказала тебе раньше.

Она посмотрела на Павла долгим тяжёлым взглядом.

— Ты себе жизнь ломаешь. И ей тоже. Мать твоя не простит. Деревня не забудет.

— Пусть так. Но я её люблю.

В комнате повисла тишина. Анфиса вдруг уткнулась лицом в ладони.

— Дура вы оба… — прошептала она. — Такие же, как я была.

Она подняла глаза, полные слёз.

— Если ты её не бросишь через год, как тот Матвей… Тогда благословлю.

Павел кивнул.

— Не брошу.

На следующий день они пошли к батюшке. По дороге им встречались знакомые. Кто-то отворачивался, кто-то шептался за спиной, кто-то смотрел с нескрываемым любопытством.

Марфа Игнатьевна узнала обо всём вечером. Павел вернулся домой за вещами.

— Значит, так, — холодно сказала она. — Выбирай: либо я, либо эта…

— Я уже выбрал, матушка.

Её губы задрожали.

— Тогда ступай. И не возвращайся.

Он молча взял узелок с одеждой и вышел.

Свадьбу сыграли тихо. Без песен, без плясок. Несколько соседей всё-таки пришли — из любопытства или из жалости. Марфа не явилась.

Авдотья стояла в простом голубом сарафане, бледная, но удивительно красивая. Когда батюшка объявил их мужем и женой, она сжала руку Павла так крепко, будто боялась, что её сейчас вырвут из этого мира.

Первые месяцы были тяжёлыми. Павел снял крошечную избёнку на краю деревни. Работал с утра до ночи. Авдотья вела хозяйство, носила воду, стирала, пекла хлеб.

Соседи сторонились. Бабы перешёптывались. Мужики бросали косые взгляды.

Однажды Павел вернулся с поля мрачный.

— Что случилось? — спросила она.

— Староста намекнул, что меня могут выгнать с надела. Мол, неугоден стал.

Она побледнела.

— Это из-за меня?

Он обнял её.

— Не смей так говорить.

Ночами она долго не могла уснуть, слушая его дыхание. В голове крутилась одна мысль: «Он пожалеет. Рано или поздно пожалеет».

Весной она почувствовала дурноту. Потом ещё раз. Потом задержались месячные.

Она долго молчала, не решаясь сказать.

— Паш… — прошептала она однажды. — У нас будет ребёнок.

Он замер, потом вдруг рассмеялся и закружил её по комнате.

— Значит, всё не зря.

Но радость длилась недолго.

Слухи разлетелись мгновенно.

— От того ли Матвея? — шептались бабы.

Павел чуть не подрался с соседом, который ляпнул это вслух.

Авдотья всё чаще плакала тайком.

Однажды к их дому подошла Марфа.

Авдотья увидела её из окна и побледнела.

— Это конец… — прошептала она.

Марфа вошла, осмотрелась.

— Значит, вот как ты живёшь, сынок.

Она перевела взгляд на живот невестки.

— Плод чей?

Павел встал между ними.

— Мой.

Марфа усмехнулась.

— А деревня говорит — не твой.

Авдотья дрожала, как осиновый лист.

— Это неправда…

Марфа вдруг подошла ближе.

— Знаешь ли ты, девка, что я тоже когда-то так стояла? — прошипела она. — С пузом и позором.

Авдотья подняла глаза.

— Что?..

Марфа отвернулась.

— Думаешь, я от законного мужа Павла родила? Нет. От барчука, что проездом был. Меня потом силой замуж выдали. А тайну эту я в себе тридцать лет таскала.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как тикают старые часы.

— Так что не тебе меня стыдить, — глухо добавила она.

Авдотья опустилась на лавку.

— Вы… вы ненавидели меня за то, что сами боялись вспомнить?

Марфа молчала.

С того дня всё изменилось. Марфа начала приходить, помогать, носить молоко, прясть.

Деревня не сразу, но стала привыкать.

Когда у Авдотьи начались роды, Марфа была рядом.

Она держала её за руку.

— Дыши. Терпи. Я тоже через это прошла.

Родился мальчик.

Павел плакал, не скрывая слёз.

Марфа впервые за много лет перекрестилась искренне.

Но за окном уже сгущались новые тучи.

В деревню вернулся Матвей.

И это было только начало.

Матвей появился в деревне тихо, без шума и бравады. Осунувшийся, с ранней сединой на висках, в поношенном городском пальто, он мало напоминал того лихого парня, что когда-то вскружил головы сразу двум женщинам. Лошадь под ним была чужая, взятая в наймы, взгляд — тревожный, словно он всё время ждал удара из-за угла. Первым его заметил пастух, потом — бабка на колодце, и уже к полудню вся деревня гудела, будто в улей бросили камень.

Авдотья узнала о возвращении Матвея от соседки Фёклы, которая вбежала к ним без стука, раскрасневшаяся, с горящими от любопытства глазами.

— Дусенька… он вернулся, — выдохнула она, будто сообщала о бедствии.

У Авдотьи подкосились ноги. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть. Павел, чинивший у печи расшатавшуюся полку, медленно выпрямился.

— Кто — он?

— Да Матвей же. Тот самый. У старосты остановился. Говорят, по делам каким-то.

Фёкла ушла, оставив после себя тяжёлую тишину.

Авдотья закрыла лицо ладонями.

— Всё… теперь всё пропало. Он всем расскажет. Скажет, что это его ребёнок. Тебя опозорят окончательно.

Павел подошёл и опустился перед ней на корточки.

— Посмотри на меня, — тихо сказал он.

Она подняла заплаканные глаза.

— Мне плевать, что он скажет. Я знаю правду. Ты моя жена. Этот мальчик мой сын. Этого у нас никто не отнимет.

Но в глубине души он понимал: Матвей принёс с собой не только прошлое, но и опасность.

На следующий день Матвей сам пришёл к их избёнке. Стоял у калитки, мял шапку в руках, будто школьник перед строгим учителем.

Павел вышел первым.

— Зачем явился?

Матвей сглотнул.

— Поговорить надо. Без крика. По-человечески.

Авдотья выглянула из-за двери. Их взгляды встретились. Она вздрогнула, словно её ударило током.

— Уходи, — прошептала она.

Матвей побледнел.

— Дуня…

Павел шагнул вперёд.

— Ещё слово — и разговора не будет вовсе.

Матвей опустил голову.

— Я не знал, что так всё обернётся тогда. Клянусь. Я хотел забрать тебя с собой. Письма писал. Ты не отвечала.

— Потому что ты исчез, — глухо сказала Авдотья. — А письма твои мне мать не отдала.

Марфа, услышав голоса, вышла следом. Увидев Матвея, она побледнела, но быстро взяла себя в руки.

— Вот кого черти принесли.

Матвей поднял глаза.

— Марфа Игнатьевна…

— Молчи, — отрезала она. — Из-за тебя две жизни искалечены. Чего теперь припёрся?

Он тяжело вздохнул.

— Я болел. В тифе лежал. Потом в работники подался. Деньги копил. Вернулся — а тут такое.

Он посмотрел на Авдотью.

— Ребёнок… мой?

Тишина стала густой, как туман.

Авдотья выпрямилась.

— Нет.

Матвей шагнул ближе.

— Дуня, не ври. Сроки сходятся.

Павел сжал кулаки.

— Убирайся, пока цел.

Матвей вдруг опустился на колени прямо в пыль.

— Я не за ребёнком пришёл. Я за прощением. И за правдой. Если он мой — я алименты платить буду, помогать. Но рушить вашу семью не стану. Клянусь.

Авдотья разрыдалась.

— Он не твой! Слышишь? Я с Павлом жила. Я его жена!

Марфа неожиданно шагнула вперёд.

— А теперь послушай меня, голубчик. Если ты хоть слово кому скажешь против этого дома — я сама всем расскажу, чей на самом деле Павел сын. И посмотрим, как ты после этого по селу ходить будешь.

Матвей побледнел.

— Что вы несёте?..

— Правду. Ту самую, что я тридцать лет глотаю.

Он медленно поднялся.

— Значит, вот как…

Он посмотрел на Павла с новым, странным выражением.

— Прости. Я не знал.

Потом повернулся к Авдотье.

— Будь счастлива, Дуня. Ты заслужила.

И ушёл, не оглядываясь.

Но деревня уже успела всё разнюхать. Начались новые пересуды. Теперь судачили о возвращении Матвея, о тайных разговорах у избёнки, о том, что Марфа грозила какими-то откровениями.

Однажды вечером староста вызвал Павла к себе.

— Слухи нехорошие ходят, — начал он, не глядя в глаза. — Народ ропщет. Мол, в селе беззаконие творится. Один другого обманывает.

Павел стоял молча.

— Если ребёнок не твой — скажи прямо. Тогда по справедливости решим.

Павел медленно поднял голову.

— Мой. И точка.

Староста долго смотрел на него, потом махнул рукой.

— Ладно. Видно, не сломаешься. Живите. Только смотри, чтоб больше скандалов не было.

Зимой Матвей уехал. Говорили, подался на строительство железной дороги. Больше его никто не видел.

Прошли годы.

Авдотья родила ещё двоих — девочку и второго сына. Павел работал на земле, потом стал бригадиром. Их избёнка разрослась, обзавелась сенями, новой печью, крепкой крышей.

Марфа часто бывала у них. С внуками возилась, учила Авдотью солить капусту по-своему, иногда тихо плакала вечерами у окна.

Однажды Павел подсел к ней.

— Матушка, ты счастлива?

Она долго молчала.

— Поздно мне уже о счастье думать. Но ты… ты правильно сделал, сынок. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

Авдотья слышала этот разговор из-за двери. Сердце у неё сжалось от благодарности.

Когда старший сын пошёл в школу, в деревне уже почти никто не вспоминал старые скандалы. Новые заботы вытеснили прошлые сплетни.

Иногда Авдотье снился тот обрыв над рекой. Холодная вода, тёмное небо, отчаяние. Она просыпалась в слезах и долго слушала дыхание Павла.

— Если бы не ты… — шептала она.

Он целовал её в висок.

— Если бы не ты — я бы так и прожил чужую жизнь.

Однажды весной к ним пришло письмо. Почерк был неровный, дрожащий.

«Дуня. Пишу из больницы. Я умираю. Детей у меня нет. Всё, что есть, оставляю тебе. Не ради прошлого — ради того, чтобы ты знала: я жалел каждый день. Прости. Матвей.»

Авдотья долго сидела с этим письмом, потом сожгла его в печи.

— Что там было? — спросил Павел.

— Прощание, — ответила она. — И всё.

Они вышли на крыльцо. Над селом цвели яблони, воздух был полон пчелиного гула и запаха жизни.

Марфа сидела на лавке, держа на коленях младшую внучку.

— Видишь, как оно всё повернулось, — тихо сказала она. — А ведь я хотела калёным железом выжечь этот «позор».

Авдотья опустилась рядом.

— Спасибо вам. За всё.

Марфа сжала её руку.

— Это ты меня спасла, девка. От меня самой.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в те самые персиковые оттенки, как в тот вечер, когда Павел хлопнул дверью родного дома.

Теперь под этой крышей не было ни позора, ни тайн, ни страха.

Только жизнь. Настоящая. Выстраданная. И потому — бесконечно дорогая.