Суп-разгильдяй и сказки из серых костюмов

В одной из многочисленных комнат огромной ленинградской коммуналки жили две грымзы — так за глаза звали их соседи. Они были родные сёстры, и если бы не заметная разница в возрасте, можно было бы подумать, что это близняшки.

Худые, сухощавые, с вечно поджатыми тонкими губами и туго стянутыми в дульки волосами. Их серые костюмы будто сливались с серыми стенами, делая женщин неотъемлемой частью хмурого быта. Вся коммуналка — от мала до велика — их одновременно боялась, ненавидела и презирала.

Молодёжь ненавидела их за бесконечные замечания: за музыку, за вечеринки, за поздние возвращения. Дети боялись, потому что старухи ябедничали родителям за малейшие проступки — не выключенный свет в туалете, брошенную фантик или недозакрытую дверь.

Даже добрая Никитична, простая и неграмотная старушка, презирала их за холодность, за то, что те окончили институт, но не имели семьи, детей и человеческого тепла. Никитична никогда не жаловалась и не вмешивалась в чужие дела. Дети обожали её: она подмигивала им, хранила их проказы в секрете.

Резюме в вине и тайна сообщений: как одно семейное предательство стало моим главным оружием

А грымзы вмешивались во всё. Особенно старшая, Алевтина Петровна. Выходила в коридор и сжимала губы так туго, что казалось — они исчезают:

— Нельзя же так шуметь! Может, кто-то отдыхает. Дядя Петя со смены вернулся. Или вот Валентина Петровна книгу пишет. — И указывала на дверь сестры.

Соседи смеялись. Никитична смеялась громче всех:

— Валь, ну когда ж допишешь? Устала ждать, почитать хочется!

Валя краснела, поджимала губы и, захлопнув дверь, плакала у сестры на плече.

— Аль, ну зачем ты всем про книгу рассказываешь? Они ведь смеются.

— Ну и пусть. Они ж не со зла, — утешала Алевтина.

А потом пришёл 1941-й. Война. Блокада. Тишина, от которой становилось страшнее, чем от довоенного шума.

Коммуналка пустела: карточки, похоронки, сирены. Весёлые песни сменились голодным молчанием. Никитична пропала — ушла и не вернулась. Сёстры искали её, но напрасно.

А весной 1942-го случилась первая смерть в коммуналке: умерла мама одиннадцатилетнего Толика. Соседи пожалели мальчишку, но вскоре все привыкли — война… А грымзы не забыли. Взяли Толика к себе. Потом и других сирот — Васю с Женей, да и вообще всех детей.

Каждый день сестры варили суп. Из непонятных остатков, крупинок, клейстера, иногда — с редкой щепоткой тушёнки. Дети прозвали его «разгильдяй».

— Баб Аль, а почему «разгильдяй»? — спросил Толик.

— Да потому что варим его по-разгильдяйски, что под руку попадётся! — отвечала Алевтина, протягивая мальчишке крошечный кусочек сахара.

Дети прижимались друг к другу на ночь, слушали сказки тёти Вали. Недописанная рукопись давно пошла на растопку, но все сказки жила в её памяти. Без них ребята засыпать не могли.

У каждого было своё дело: Толик топил печку, Вася собирал дрова, девочки таскали воду и отоваривали карточки. По утрам — песни. Женя запевала, а остальные подпевали, как могли.

А однажды Алевтина…

Глава I. Холодная весна сорок второго

А однажды Алевтина проснулась от того, что в комнате стояла необычная тишина. Дети не возились, не смеялись, не переговаривались — лишь слабо посапывали, прижавшись друг к другу, словно щенята. Валентина уже сидела на табуретке и смотрела в окно, глаза её были красные.

— Аль… — сказала она тихо, — ночью Сашенька ушла.

Алевтина застыла. Сашеньке было всего шесть лет, и он ещё вчера вечером слушал сказку о Красавице из Снежных гор. А утром его не стало.

Женщины похоронили мальчика во дворе вместе с соседями. Дети плакали. Но Валентина не позволила унывать: вечером снова рассказала сказку — про волшебный сад, где дети никогда не голодают. И, странное дело, ребята заснули спокойно, будто и вправду верили, что Саша теперь в том саду.

Так сестры поняли: сказки и суп держат малышей живыми.

Глава II. Секрет «разгильдяя»

Алевтина ходила за дровами, Валентина сторожила ребят и придумывала новые истории. Ингредиенты для супа доставались чудом: то в подвале нашлось немного муки, то какой-то сосед поделился жмыхом.

— Аль, ты думаешь, этого хватит? — сомневалась Валя.

— Ничего, сварим. В «разгильдяй» всё пойдёт. Лишь бы дети ели.

Иногда старшая сестра подмешивала в котёл клейстер. Дети шутили: «Опять суп на обоях!» — но ели до последней ложки.

А Толик однажды сказал:

— Баб Аль, знаешь, почему наш суп вкусный?

— Ну? — улыбнулась та.

— Потому что ты его с сердцем мешаешь.

Сёстры переглянулись — и впервые за долгое время обе улыбнулись по-настоящему.

Глава III. Сказки Вали

Валя рассказывала вечерами истории, которых никогда не писала. Про королевство, где добрые старухи спасали детей от ледяного дракона. Про мальчика, который нашёл волшебное зерно и вырастил хлеб, накормивший целый город.

Дети слушали, раскрыв рты. Иногда даже взрослые соседи собирались в коридоре, чтобы подслушать.

— Баба Валя, а завтра расскажешь про Красавицу? — просила Женя.

— Конечно, — кивала Валя, и начинала придумывать новый сюжет прямо на ходу.

Соседи, которые раньше насмехались над её «писаниной», теперь относились иначе. Некоторые даже приносили крошки хлеба или картофельные очистки для «разгильдяя».

Глава IV. Зима сорок третьего

Холод стал невыносимым. Печку топили всем, что горело. Однажды Вася притащил обломки старого шкафа. Валя, погладив доски, прошептала:

— Это ведь был наш книжный шкаф…

— Будет печкой, — решительно сказала Алевтина. — Книги в памяти, а дети — здесь.

Они сожгли остатки мебели. Дети пели песни, чтобы не заснуть и не замёрзнуть. Женя громко выводила слова:

«Вы жива ещё, моя старушка…»

И вся коммуналка тихо подхватывала.

Глава V. Цена сказки

Весной умерла Лидочка, девочка семи лет. Сестры похоронили её, как раньше Сашу.

Валя плакала ночами, но днём снова рассказывала истории. Только теперь они были ещё добрее. В одной сказке девочка Лида превращалась в птицу и улетала в сад вечного солнца.

— Там она теперь живёт, — говорила Валя. — И когда весна придёт, она прилетит к нам с радостной песней.

Дети слушали и верили.

Глава VI. Взрослые дети

К концу сорок третьего Толик уже стал взрослым мальчишкой. Он умел топить печь, приносил дрова и даже помогал Алевтине добывать воду.

— Толя, ты теперь настоящий хозяин, — говорила она.

— Я ваш сын, — отвечал он. — А вы — мои мамы.

Сёстры переглядывались. Им никогда не доводилось слышать этого слова. Но теперь оно жило в их комнате.

Глава VII. Освобождение

Январь 1944-го. Снятие блокады. Люди рыдали и смеялись на улицах. В коммуналке впервые за долгие годы пахло хлебом.

— Аль, у нас настоящий хлеб! — закричала Женя, держа в руках буханку, выданную по карточке.

Сёстры поставили на стол не «разгильдяя», а настоящий суп с крупой и кусочком мяса. Дети ели и не верили своим глазам.

Валя в тот вечер рассказала сказку о том, как ледяной дракон пал, и солнце вернулось в город.

Глава VIII. После войны

Годы шли. Дети выросли, разлетелись кто куда. Но каждый из них навещал своих «грымз». Толик стал инженером, Женя — учительницей музыки, Вася работал на заводе. Все они называли сестёр мамами.

А Валя так и продолжала рассказывать сказки. Уже не только детям, но и внукам тех, кого она когда-то спасала.

Её рукопись давно сгорела. Но рассказы жили — в сердцах тех, кто выжил благодаря «разгильдяю» и двум строгим старухам в серых костюмах.

Глава IX. Последняя сказка

В конце шестидесятых коммуналка всё ещё жила своей шумной жизнью. Но в одной комнате царила тишина: Валентина лежала на постели, слабая и тихая. Рядом сидела Алевтина и держала её за руку.

— Аль, — прошептала Валя, — ты помнишь наш суп?

— Конечно, Валька. Как же забыть?

— Я хочу, чтобы ты рассказала детям… мою последнюю сказку.

Алевтина кивнула. А вечером, когда в комнату собрались взрослые уже люди с семьями, она произнесла:

— Валя просила рассказать вам сказку. О том, как две старухи в серых костюмах оказались вовсе не грымзами, а волшебницами. Они варили суп-разгильдяй и спасали маленьких принцев и принцесс от голода и холода. И все жили долго и счастливо.

Люди слушали, плакали и смеялись.

Через неделю Валя ушла. Но её сказки остались.

Глава X. Память

Алевтина жила ещё несколько лет. Каждый вечер в коридоре собирались соседи, и она рассказывала истории, которые когда-то сочиняла сестра.

Дети уже водили к ней своих детей. И все знали: это та самая грымза, которая кормила их в войну.

Когда Алевтины не стало, на её похороны пришли десятки людей. Толик произнёс:

— У нас были мамы, которых унесла война. Но потом у нас появились две другие мамы — строгие, серые, но самые добрые. И без них мы бы не выжили.

И над могилой Алевтины и Вали поставили памятный камень. На нём выбили слова:

«Они варили суп-разгильдяй и рассказывали сказки. Благодаря им мы живём.»

Часть II.

1. Весна сорок второго

Алевтина стояла у печки, помешивая в котле мутноватый суп, а Валентина, накрыв голову старым платком, разливала остатки кипятка в жестяные кружки. Дети спали тесным клубком на их кровати.

— Смотри, как притихли, — тихо сказала Валя. — Даже Толик не шепчется.

— Пусть спят, — кивнула старшая. — Во сне хоть не думают, что голодны.

Они переглянулись. С тех пор как Никитична исчезла, коммуналка словно посерела. Соседи всё чаще умирали или пропадали. Дети оставались сиротами. И кому, как не им, двум серым, нелюбимым грымзам, собирать этих сирот под свои сухие руки?

— Аль… — вдруг прошептала Валя, — а вдруг мы не сможем? А вдруг все они умрут?

Алевтина посмотрела на сестру жёстко:

— Пока у меня руки держат ложку, а у тебя — язык сказки, они будут жить.

2. Первая потеря

Но вскоре пришла первая беда.

Маленький Саша заболел. У него дрожали руки, он засыпал, не проснувшись по утрам. И вот однажды Валентина, поправляя одеяло, поняла: мальчика больше нет.

Она не закричала. Только села на табурет и закрыла лицо ладонями. Алевтина, увидев её, всё поняла сразу.

— Дети не должны знать, — сказала она твёрдо. — Похороним его утром.

На следующий день во дворе они вместе с соседями опустили маленькое тело в неглубокую яму. Дети плакали, а Валентина, вытирая слёзы, рассказывала:

— Саша ушёл в волшебный сад, где всегда светит солнце и всегда есть хлеб. Там его ждут новые друзья.

И странное дело: дети притихли, слушали её — и будто поверили.

3. «Разгильдяй»

Суп становился единственным спасением. Алевтина собирала всё подряд: горсть пшена, пару картофельных очисток, иногда ложку клейстера. Валя смеялась:

— Да это ж не суп, а разгильдяй какой-то.

— Так и назовём, — отрезала старшая. — «Разгильдяй».

И дети полюбили это слово. Каждый вечер ждали: «Баба Аль, будет разгильдяй?»

Толик как-то спросил:

— А почему он всегда вкусный, хоть там ничего нет?

— Потому что я мешаю его сердцем, — серьёзно ответила Алевтина.

И это стало тайной рецепта, о которой знали все дети.

4. Сказки Валентины

Когда наступала ночь, они теснились вокруг Вали, и она начинала:

— Давным-давно в Снежных горах жила Красавица. Её сердце было тёплым, и оно растапливало снег…

Глаза малышей светились, голод и холод отступали. Даже взрослые соседи слушали за стенкой.

Однажды Толик сказал:

— Баба Валя, твои сказки лучше хлеба.

— Неправда, — улыбнулась она. — Но если тебе кажется так, значит, ты ещё живёшь.

5. Зима сорок третьего

Холод стоял такой, что даже лёд на окнах не таял от дыхания. Вася принёс обломки шкафа.

— Это же книжный наш, — прошептала Валя.

— А теперь он будет печкой, — сказала Алевтина.

И они жгли доски, грея детей. В ту ночь Валентина придумала сказку о том, как старый шкаф превратился в корабль и увёз детей в тёплые края.

Женя запела тихо, а все подхватили:

— Вы жива ещё, моя старушка…

И коммуналка впервые за зиму заплакала.

6. Вторая потеря

Весной умерла Лидочка. Валентина держала её за руку до самого конца. Потом, когда дети рыдали, она рассказывала:

— Лидочка стала птицей. Она улетела в сад вечного солнца. Когда придёт весна, она вернётся к нам с песней.

Дети слушали и верили. Даже взрослые кивали: пусть лучше верят в сказку, чем в пустоту.

7. Взрослеющий Толик

Толик рос быстро. В двенадцать лет он уже был настоящим хозяином. Он колол дрова, носил воду, топил печку.

— Толя, ты наш главный помощник, — говорила Валя.

— Я ваш сын, — отвечал он. — У меня теперь две мамы.

Сёстры переглядывались и молчали, чтобы не расплакаться.

8. Январь сорок четвёртого

Когда объявили о снятии блокады, весь Ленинград вышел на улицы. Люди смеялись и плакали. В коммуналке впервые за годы появился запах настоящего хлеба.

Женя принесла домой буханку.

— Настоящий! — кричала она.

Алевтина сварила суп с крупой и кусочком мяса. Дети ели и не верили глазам.

А Валентина рассказывала сказку о том, как ледяной дракон пал, и солнце снова вернулось в город.

9. После войны

Годы шли. Дети взрослели. Толик стал инженером, Женя — учительницей музыки, Вася работал на заводе. Но каждый из них всегда говорил:

— У нас было две мамы — строгие и добрые.

Сёстры продолжали жить в коммуналке. Валентина рассказывала сказки детям и внукам тех, кого когда-то спасала.

10. Последняя сказка

В конце шестидесятых Валя тяжело заболела. Она лежала на постели, слабая, а рядом сидела Алевтина.

— Аль, помнишь наш суп? — шептала она.

— Конечно.

— Расскажи детям последнюю сказку. О нас.

И вечером Алевтина сказала соседям:

— Жили-были две старухи. Все думали, что они злые грымзы. А оказалось, что они волшебницы. Они варили суп-разгильдяй и рассказывали сказки. И дети выжили.

Люди плакали. Через неделю Валя ушла.

11. Память

Алевтина жила ещё несколько лет. Каждый вечер рассказывала истории — те самые, что сочиняла сестра.

Когда её не стало, на похороны пришли десятки людей. Толик сказал:

— У нас были мамы, которых забрала война. Но потом у нас появились другие мамы. Без них нас бы не было.

На могиле поставили камень. На нём выбили слова:

«Они варили суп-разгильдяй и рассказывали сказки. Благодаря им мы живём.»

Эпилог

Годы прошли. Коммуналки почти исчезли, дети выросли, внуки и правнуки разлетелись по свету. Но в памяти многих остались две строгие женщины в серых костюмах. Те самые грымзы, которых когда-то ненавидела коммуналка.

Они оказались хранительницами. Они спасли жизни. Они превратили страх и голод в сказку.

И если прислушаться вечером, в старых ленинградских домах всё ещё можно услышать шёпот:

— Баба Валя, расскажи сказку!

— Конечно, дети мои. Сегодня будет про Красавицу из Снежных гор…