Три часа двенадцать минут

Я очнулась резко, будто меня кто-то толкнул изнутри. Сердце билось быстро и глухо. В комнате стояла та особая ночная тишина, в которой даже дыхание кажется слишком громким. Я протянула руку вправо — простыня была холодной и смятой. Его не было.

Я приподнялась на локтях и посмотрела на часы.

3:12.

Это время сразу показалось неправильным. Не поздняя ночь и ещё не утро — та самая щель между днями, в которую обычно прячутся тайны.

Я встала, стараясь не шуметь, хотя в квартире, кроме меня, вроде бы никого и не было. Пол под ногами был холодным, как будто специально хотел напомнить: ты не спишь, всё по-настоящему.

На кухне свет был выключен. Плита холодная, чайник на месте, стол пуст. Я заглянула в ванную — никого. В гостиной темно, только слабое отражение фонаря с улицы ложилось на стену.

И вдруг —

щёлк.

Звук замка был отчётливым, слишком громким для ночи. Входная дверь медленно открылась, и в проёме появился он. Спокойный, собранный, будто только что вернулся с обычной дневной прогулки.

— Где ты был? — спросила я, сама удивляясь, как ровно прозвучал мой голос.

— Мусор выносил, — ответил он без паузы.

— В три часа ночи? — я не смогла скрыть недоумения.

Он лишь пожал плечами и кивнул, проходя мимо. Ни раздражения, ни смущения. Слишком спокойно.

Когда он лёг обратно, почти сразу повернулся к стене и задышал ровно, как человек, которому нечего скрывать. А я лежала, глядя в потолок, и считала удары собственного сердца.

Утром я первым делом открыла шкафчик под раковиной.

Пакеты были на месте.

Ведро — полное.

Ложь была настолько очевидной, что от этого становилось ещё страшнее. Потому что у лжи не было объяснения.

На следующую ночь я решила не задавать вопросов. Просто наблюдать. Я легла раньше обычного, закрыла глаза и заставила дыхание стать ровным. В голове крутилась только одна мысль: не заснуть.

Я старалась считать секунды, вспоминала школьные стихи, перечисляла в уме все улицы нашего района — всё, лишь бы не провалиться в сон. Но усталость оказалась сильнее.

Проснулась я от утреннего света.

Первое, что сделала — вскочила и побежала на кухню.

Ведро было пустым.

Слишком пустым. Чистым. Будто мусор выносили демонстративно, нарочно, чтобы я это заметила.

— Ты опять ночью выходил? — спросила я за завтраком.

— Да, — коротко ответил он. — Я же говорил, мне так удобнее.

— Куда ты его выносишь? — уточнила я.

— В контейнер, — он даже не поднял глаз.

— А почему тогда пакеты на месте?

Он посмотрел на меня внимательно, впервые за эти дни. Взгляд был спокойный, но в нём мелькнуло что-то чужое, холодное.

— Ты что, проверяешь меня? — спросил он.

— Я просто спрашиваю.

— Значит, тебе кажется, — отрезал он и встал из-за стола.

И тогда я поняла: в эту игру он играет давно. А я — только подключилась.

В третью ночь я поставила будильник на 3:00.

Звук был тихим, почти незаметным. Я выключила его сразу и затаилась. Его половина кровати была пустой. Не просто пустой — холодной, словно он ушёл давно.

Я медленно поднялась и вышла в коридор.

Свет не включала. Мне вдруг показалось, что свет может всё испортить, выдать меня. Я шла на цыпочках, чувствуя, как пол предательски поскрипывает под ногами.

И тогда я увидела его.

Он стоял у входной двери. Но не одетый, не с ключами, не с пакетом. Он стоял босиком, в домашней футболке, и смотрел… на стену.

Просто смотрел. Неподвижно.

— Ты что делаешь? — прошептала я.

Он медленно повернул голову. Лицо было странно напряжённым, словно он только что вышел из глубокого сна.

— Ты почему не спишь? — спросил он.

— Это я должна спросить, — голос у меня дрожал. — Ты же сказал, что выносишь мусор.

Он посмотрел на дверь, потом на меня, потом снова на стену.

— Я уже вернулся, — сказал он тихо.

— Откуда?

Он не ответил.

На следующий день я решила проверить всё. Контейнеры во дворе были пустыми и чистыми — их вывозили утром, как всегда. Соседка с первого этажа сказала, что пару раз видела моего мужа ночью, но… не у мусорки.

— Он стоял у подъезда, — нахмурилась она. — Просто стоял. Смотрел в сторону старого дома. Я даже подумала, что ему плохо.

Старый дом находился через дорогу. Заброшенный, расселённый несколько лет назад. С выбитыми окнами и заколоченным входом.

Той же ночью я не стала ждать трёх. Я села на кухне с выключенным светом и смотрела в коридор.

Ровно в 3:12 он поднялся. Не оглянулся. Не посмотрел на меня. Прошёл мимо, будто я была частью мебели.

Я пошла за ним.

Он вышел из квартиры. Я — следом. На лестнице было холодно и сыро. Он шёл быстро, уверенно, будто знал маршрут наизусть.

На улице он не свернул к контейнерам. Он пошёл прямо. К старому дому.

— Стой! — окликнула я.

Он не остановился.

Я побежала за ним, чувствуя, как в груди нарастает паника. Он подошёл к заколоченной двери, достал ключ.

Ключ подошёл.

Дверь открылась.

— Что там? — спросила я, задыхаясь.

Он обернулся. В его глазах не было ни вины, ни страха. Только усталость.

— Там то, что я выношу, — сказал он. — Каждый раз. Чтобы ты могла спать спокойно.

— Что именно?! — закричала я.

Он посмотрел на меня долго, тяжело, будто решая, имею ли я право знать.

— Наш мусор, — наконец ответил он. — Тот, который нельзя оставлять дома.

Он сделал шаг внутрь, и из темноты донёсся запах — сырости, пыли… и чего-то ещё. Чего-то слишком знакомого.

Я поняла, что назад дороги уже нет.

И когда я шагнула следом, дверь за нами захлопнулась сама.

 

 

Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком, будто кто-то поставил точку. Я вздрогнула и резко обернулась, инстинктивно дёрнув ручку. Закрыто. Не заперто — заблокировано изнутри, как в старых подъездах, где замки помнят лучшие времена.

— Ты что делаешь?.. — прошептала я, и мой голос утонул в темноте.

Внутри старого дома было холодно и сыро. Пахло плесенью, мокрым бетоном и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, от которого мгновенно подступала тошнота. Стены были исписаны старыми надписями, а пол усыпан мусором, который здесь явно копился годами: бутылки, тряпки, газеты.

— Тише, — сказал он, даже не оборачиваясь. — Здесь нельзя шуметь.

— Почему?

Он остановился. Несколько секунд просто стоял, будто прислушивался не к моему голосу, а к чему-то глубже, дальше, ниже.

— Потому что они слышат, — ответил он наконец.

— Кто они?

Он медленно повернулся. Лицо в тусклом свете фонаря выглядело иначе — не тем, к которому я привыкла. Черты словно заострились, под глазами пролегли тени, которых раньше не было.

— Ты правда не понимаешь? — спросил он устало. — Я делаю это ради нас.

— Что ты делаешь?! — я почти кричала, не в силах больше сдерживаться. — Ты врёшь мне, исчезаешь по ночам, приводишь меня в этот… этот кошмар!

Он подошёл ближе и взял меня за запястье. Рука была ледяной.

— Пойдём, — сказал он. — Раз уж ты пришла, ты должна увидеть всё.

Мы шли по лестнице вниз. Лифта, разумеется, не было. Каждый шаг отдавался эхом, будто здание само повторяло наши движения. На втором пролёте я заметила что-то странное: аккуратно сложенные чёрные пакеты. Одинаковые. Завязанные одинаковыми узлами.

— Это… — я запнулась. — Это мусор?

Он кивнул.

— Не обычный.

— Тогда какой?

Он не ответил.

Мы спустились ещё ниже. Подвал встретил нас густой темнотой. Муж включил фонарик на телефоне, и луч света выхватил из мрака бетонные стены… и двери. Несколько дверей. Все закрытые. На каждой — мелом написаны даты.

Я подошла ближе и почувствовала, как у меня подкашиваются ноги.

— Это… — мой голос стал сиплым. — Это наши даты?

Он молча стоял за моей спиной.

— День, когда умерла моя мать, — прочитала я на первой двери. — День выкидыша. День, когда мы чуть не развелись…

Я обернулась. — Ты с ума сошёл?

— Нет, — сказал он тихо. — Я как раз всё понял.

Он подошёл к одной из дверей и открыл её.

Внутри не было тел. Не было крови. Не было того ужаса, к которому я уже мысленно готовилась. Там были… вещи.

Моя старая куртка, которую я выбросила после той зимы. Его часы, разбитые в день ссоры. Детская пинетка, которую я так и не смогла выкинуть сама. Фотографии. Письма. Записки, которые мы рвали в порыве злости.

— Ты хранишь это здесь?.. — прошептала я.

— Я выношу, — поправил он. — Постепенно. Ночью. Когда ты спишь. Потому что днём ты не позволила бы.

— Зачем?..

Он наконец посмотрел мне прямо в глаза.

— Потому что всё это отравляет нас, — сказал он. — Ты не замечаешь, но дом полон этим мусором. Не в ведре. В стенах. В воздухе. В тебе. Во мне.

Я опустилась на корточки, прижимая ладони к лицу.

— Ты мог просто поговорить со мной…

— Я пытался, — он сел рядом. — Каждый раз, когда ты говорила: «Не трогай. Я потом». А «потом» у тебя никогда не наступало.

Мы сидели в тишине. Только капала вода где-то вдалеке.

— А почему три часа двенадцать минут? — спросила я наконец.

Он слабо улыбнулся.

— Потому что в это время ты спишь крепче всего. И потому что именно тогда мне легче всего прощаться.

Я посмотрела на двери, на даты, на аккуратные пакеты.

— И что дальше? — спросила я.

Он встал и протянул мне руку.

— Дальше — последняя дверь.

— Какая?

— Сегодняшняя.

Я замерла.

— Там что?

Он ответил не сразу.

— Там то, что ты должна вынести сама.

 

Я долго смотрела на последнюю дверь.

На ней не было даты. Только мелом — одно слово:

«СЕЙЧАС»

— Нет, — прошептала я, даже не осознавая, что говорю вслух. — Я не готова.

— Я тоже не был готов, — ответил он спокойно. — Но мусор не исчезает сам.

Он положил ладонь на дверную ручку, но не повернул её.

— Здесь нет ничего, что могло бы тебя убить, — сказал он. — Только то, что уже давно живёт с нами.

— Тогда почему ты всё это делал тайком? — мой голос дрожал. — Почему ночью? Почему врал?

Он опустил глаза.

— Потому что если сказать правду днём, ты начинаешь защищаться. А ночью ты… честнее. Даже во сне.

Я вспомнила, как просыпалась без него. Как чувствовала тревогу, которую не могла объяснить. Как мне снились одни и те же сны — будто в квартире кто-то есть, но я не вижу его лица.

— Открой, — сказала я наконец.

Он медленно повернул ручку.

Дверь скрипнула и распахнулась.

Внутри была всего одна вещь.

Зеркало.

Большое, старое, с треснувшей рамой. Оно стояло, прислонённое к стене, и в тусклом свете фонаря отражало нас обоих. Но отражение было… неправильным.

Я выглядела старше. Уставшей. С напряжённым, злым взглядом. Такой, какой я себя не видела — или не хотела видеть.

— Что это? — спросила я.

— То, что ты каждый раз приносишь домой, — тихо сказал он. — Но никогда не выносишь.

Я шагнула ближе. И тогда увидела: в отражении за моей спиной стояла ещё одна фигура. Не он.

Я.

Другая. Сжатая, холодная, с губами, искривлёнными в вечном упрёке.

— Это невозможно… — прошептала я.

— Возможно, — он встал рядом. — Ты носишь её в себе с того дня.

Я знала, о каком дне он говорит. О том, когда я сказала: «Я справлюсь сама» — и больше никогда не позволяла себе быть слабой. Когда начала молчать, копить, не прощать.

— Ты не выносишь мусор, — сказала я вдруг. — Ты… чистишь нас.

Он кивнул.

— Я не мог выбросить это за тебя.

Я протянула руку и коснулась зеркала. Оно было холодным.

Отражение не повторило моего движения.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь ты решаешь, — ответил он. — Оставить это здесь… или забрать обратно.

Я закрыла глаза.

В голове всплыли все ночи, когда я лежала рядом с ним и думала, что мы отдаляемся. Все слова, которые не сказала. Все, которые сказала слишком резко.

Я открыла глаза и резко толкнула зеркало.

Оно упало.

Разбилось.

Звук был громким, окончательным.

Отражение исчезло.

В подвале стало неожиданно тихо. Даже капающая вода прекратилась.

Я медленно выдохнула.

— Пойдём домой, — сказала я.

Он посмотрел на меня внимательно. Долго.

— Ты уверена?

Я кивнула.

— Да. Но мусор… — я сделала паузу, — теперь будем выносить вместе. Днём.

Он впервые за долгое время улыбнулся.

На следующее утро я проснулась в 3:12.

Он был рядом.

Спал спокойно, без тревоги в лице. Я посмотрела на кухню — мусорное ведро было полным. Обычным. Нормальным.

И я впервые не почувствовала страха.

Потому что знала:

самый опасный мусор — тот, который мы прячем внутри.

И если его не выносить — он начинает жить своей жизнью.