ХАЛЯНДРА. ТАЙНА ДРЕВНЕГО ТЮКА

Федька сидел высоко на заборе возле сельпо, болтая ногами и щурясь на пыльную дорогу. Он ждал развозку: сердобольная продавщица Зинаида всегда подкармливала его булкой и чем-то ещё «к ней».

Из кармана его старых, висящих мешком брюк торчали три кривых колючих огурца — недавно стянутые с соседского огорода. Он намеревался умять их вместе с ожидаемой булкой. Но развозка всё не ехала, и не ехала…

Вместо машины на дороге показалась маленькая точка, превращаясь в женскую фигуру — одинокую, сгорбленную и страшную. Она шла, будто вынырнула из пожарища: обугленная, чёрная, в ободранной одежде. Грязный цветастый платок был криво повязан на голове, скрывая правую половину лица. Из-под платка выбивались седые космы. Тощие, голые ноги в грязных подтеках болтались в потрескавшихся резиновых сапогах, как карандаши в стакане.

А взгляд… Взгляд был таким безумным, что деревенские бабы тут же позагоняли детей по домам. Незнакомка шла, прижимая к груди тюк — словно младенца, и выла так громко, протяжно, что у людей мороз шёл по спине.

— Сумасшедшая… сумасшедшая! — пронеслось волной по деревне.

Новость всех напугала: кто знает, чего ждать от такой?

Странница дошла до самого конца деревни и юркнула в заброшенный дом Митрофановой — полуразвалившийся, стоящий у кромки леса.

— Сумасшедшая в Митрофановой хате поселилась! — понеслось.

— Надо властям звонить! Натворит чего! — забеспокоились молодые мамаши.

— Не трогайте… грех это, — вздыхали старухи. — Она тихая. Никому не сделает зла.

Так в деревне появилась Халяндра — так её окрестили непонятно почему. Она ничего плохого не делала. Только сидела целыми днями на крыльце, качала свой тюк как ребёнка и выла. От её воя всем становилось тоскливо и жутко, но люди постепенно привыкли.

Дети стали пугать друг друга:

— Будешь шкодить — отдам Халяндре!

А добрые души приносили ей хлеб, варёные яйца, картошку. Халяндра благодарно кивала и плакала. Говорить она не умела — только мычала что-то непонятное.

Федька, спрятавшись в лопухах возле забора, уже полчаса наблюдал за ней. Это было его тайное место — убежище от пьяных родителей, вечно орущих, бьющихся, дерущихся. Рядом с Митрофановой хатой стояла развалюха, где жил Федька с мамкой и отцом.

Мальчик жевал утаенный хлеб с колбасой и смотрел на Халяндру. Она сидела, покачивала тюк и напевала что-то — странное, тягучее. Так же напевала баба Дуся, пока была жива. Она и держала дом, заставляла родителей хоть что-то садить. Но когда умерла, всё рухнуло: картошка прошлой осенью сгнила в земле, хата превратилась в притон.

Федька вечно был голодный. Спал он под кроватью — так было безопаснее, если ночью пьяные гости устроят драку.

И вот, жуя украденный кусок, он увидел, как Халяндра внезапно подняла голову.

Её мутный взгляд очистился — стал ясным и… человеческим.

Она посмотрела прямо на него и тихо махнула рукой: «Иди».

Федька не испугался. Чего её бояться? Его родители страшнее всех.

Он ловко выскользнул через расшатанный забор и оказался перед странной женщиной — маленький, грязный, худой.

Она прижимала тюк к груди, покачивала его и выла, но уже тише, глуше.

Федька молча стоял перед ней, сложив руки за спину.

И тогда…

**ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЧАСТЬ I

«ТЮК»**

Халяндра наклонила голову, словно стараясь разглядеть мальчика сквозь пелену сумасшествия. Потом одной рукой аккуратно подвинула в сторону край тряпки, в которую был завернут её «тюк».

Федька вытянул шею.

Внутри лежала… детская рубашечка. Маленькая, домотканая, вышитая голубыми нитками. Такими вышивали сорочки младенцам много лет назад. В углу тряпки тускло блеснула медная пуговица — с выбитым крестиком.

Но главным было не это.

На рубашке лежала крошечная деревянная погремушка, вся исцарапанная, но явно когда-то дорогая для Халяндры.

Федька осторожно дотронулся до неё — и женщина вздрогнула, будто от боли.

Мальчик отдёрнул пальцы.

— Это… чей? — прошептал он.

Халяндра замычала, но в этом звуке было не безумие — был ужас, тоска, боль. Она приложила ладонь к сердцу, потом к погремушке, потом к небу.

Федька понял:

ребёнок.

Её ребёнок. Или тот, кого она потеряла.

Он медленно сел на ступеньку рядом. Ему тоже было кого терять: баба Дуся ушла — и всё рухнуло. Он видел эту боль в глазах Халяндры и понял её, как никто иной.

— Хочешь огурец? — спросил мальчик, доставая один из ворованных овощей.

Он протянул его женщине.

Халяндра взяла огурец аккуратно, как будто тот был золотой. Погладила зелёную кожицу, прижала к губам.

И вдруг… улыбнулась.

Улыбка вышла кривой, страшной — но живой.

— Не бойся, — сказал Федька и сел ближе. — Я с тобой немного посижу.

Халяндра тихо закачалась взад-вперёд, убаюкивая рубашечку в тюке.

И впервые за всё время — не выла.

**ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЧАСТЬ II

«СЛЕД НОЧИ»**

Той же ночью Федька проснулся от воплей родителей. Снова дрались. Кто-то швырнул бутылку — стекло разлетелось по полу. Отец орал, мать визжала, потом хлопнула дверь, и наступила тяжёлая, злая тишина.

Федька лежал под кроватью, прижимая к себе худые коленки, и думал о Халяндре.

Такое же одинокое, потерянное, поломанное существо, как он сам.

Он тихо вылез из-под кровати и проскользнул на улицу. Луна висела над лесом — огромная, желтая, как старый гнилой сыр.

Федька знал: Халяндра не спит. Она никогда не спала. Всегда качала свой тюк.

Он подошёл к дому Митрофановой и увидел её силуэт на крыльце. Она качала тюк и покачивалась сама, как в забытом ритуале.

— Ты чего, малая, не спишь? — спросила она вдруг.

Федька остолбенел.

Она сказала слова. Негромко, сипло, как ржавой пилой, но — сказала.

— Тётка… ты… говорить умеешь? — выдохнул он.

Халяндра повернула к нему неприкрытую половину лица. Там были старые ожоги — кожа бугристая, тёмная. Но глаз был ясный, живой.

— Умею… но редко.

— А чего ж молчишь?

Она кивнула на тюк.

— Больно. Когда слово даёшь — вспоминаешь всё.

Федька сел рядом. Луна отбрасывала на землю длинные синие тени.

— Расскажешь про него?

Она замялась. Смотрела долго — будто решала, можно ли доверить мальчишке тайну.

Потом тяжело вдохнула и прошептала:

— Он был маленький. Светлый. Моё солнышко…

Имя… Макар.

— А где он?

Старуха закрыла глаза.

— Убили.

Федька вздрогнул.

— Кто?

Она подняла голову, и голос её стал вдруг твёрдым, ясным:

— Муж мой. Пьяница. Бесноватый.

Прожгли горе смерть мне. Сначала меня бил… потом Макара… а потом дом поджёг.

Федька побледнел — история повторяла его жизнь, только у него пока была баба Дуся, а у тётки не было никого.

— Я в огне горела… — Халяндра погладила правую сторону лица. — Спасла только рубашечку и погремушку… А его — не успела.

Федька ощутил, как по коже побежали мурашки.

А дома через стену ревел его отец — пьяный, злой, могущий сделать всё, что угодно.

— Беги ко мне завтра утром, — сказала Халяндра. — Надо поговорить.

Ты — не такой, как они.

Федька кивнул. Он чувствовал: эта встреча что-то изменит.

**ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЧАСТЬ III

«МИТРОФАНОВО НАСЛЕДСТВО»**

Утром мальчик вновь пришёл к Халяндре. Та сидела в доме, перелистывала старые тряпки, вещи, какие-то бумаги. На столе лежала жестяная коробка.

— Садись, — сказала она.

Федька послушно сел.

Халяндра открыла коробку. Там были сухие письма, фотографии, кусочки ткани, пуговицы.

— Это… — она пододвинула одну фотографию, — мой дом. До пожара.

Федька увидел счастливую, ещё молодую женщину с младенцем. Оба улыбались.

— Понимаешь, Федя… — Халяндра наклонилась ближе. — Митрофанова хата — не просто развалина. Она принадлежала моей матери.

Там, под полом, лежит то, что тебе пригодится.

Федька округлил глаза.

— Чего?

— Сундук. Его никто не нашёл. Все думали — сгорел.

А сундук цел.

— А что там?

Халяндра прищурила ясный глаз.

— Там — твоя новая жизнь.

Мальчик вздрогнул.

— Мне?

— Тебе. Потому что ребёнка своего я не спасла.

А тебя — спасу.

Она положила ему на ладонь ржавый ключ.

— Ночью. Придёшь ночью. Обойдёшь дом. Там сзади будет старый подкоп.

Пол там шаткий. Под ним — сундук. Возьмёшь его и придёшь ко мне.

Федька сжал ключ.

— А ты что?

Халяндра улыбнулась страшной, но доброй улыбкой.

— Я буду ждать.

**ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЧАСТЬ IV

«НОЧНОЙ ПОДКОП»**

Ночью Федька сделал всё, как сказала Халяндра.

Он обошёл дом, отодвинул гнилую доску, спустился в низкий подкоп. Тьма была густой, липкой. Пахло сыростью и плесенью.

Он нащупал шатающуюся доску пола, потянул — и та подалась.

Под ней была яма.

И в яме — действительно сундук. Маленький, железный, тяжёлый.

Федька вытащил его, отдуваясь. Сердце стучало так, что казалось — весь лес слышит.

Он прибежал к Халяндре.

Та уже ждала.

— Открывай, — сказала она.

Ключ подошёл идеально.

В сундуке лежали:

• толстый моток денег — старые, но настоящие;
• документы;
• два золотых кольца;
• и маленькая кожаная книжка с именем «Макар».

— Это… твоё? — шепнул Федька.

— Это его честь, — ответила Халяндра. — И твоя судьба.

Она взяла документы и протянула мальчику.

— Это — дом. Завещание матери. Он… принадлежит мне.

Но теперь будет принадлежать тебе.

Федька застыл.

— Мне?

— Тебе.

Ты не должен жить там, где тебя бьют.

Ты не должен гнить в той хате.

Халяндра погладила его по голове.

— Завтра уйдёшь. Я тебя выведу. У меня есть знакомая — добрая. Отвезёт тебя в город.

Будешь учиться. Будешь жить.

Ты не пропадёшь.

Федька впервые за долгие месяцы расплакался.

— А ты?

Халяндра посмотрела на тюк.

— А я останусь.

Макара я не спасла…

Но тебя — спасу.

Но судьба распорядилась иначе.

**ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЧАСТЬ V

«ПОЖАР»**

Утром деревня проснулась от крика.

Горела Митрофанова хата.

Огонь жадно лизал стены, прыгал по крыше. Мужики, сбежавшись, таскали ведра, но огонь разрастался слишком быстро.

Федька, выбежавший из своего дома, закричал:

— Там Халяндра! Она внутри!

Но никто не решился войти в огонь.

Мальчик рванулся сам — но кто-то схватил его за плечи.

— С ума сошёл?! — кричали женщины. — Там же всё рушится!

— Отпустите! — Федька вырывался, брыкался, царапался. — Она там! Она меня ждёт!

Дверь хаты треснула и рухнула. Пламя взвилось вверх огненным столбом.

И в этот миг…

На крыльцо, шатаясь, вышла Халяндра.

Обгоревший платок слетел, обнажив её лицо — половину живую, половину черноту ожогов.

В руках она держала тюк.

Она посмотрела прямо на Федьку. И — улыбнулась.

С той же кривой доброй улыбкой, что вчера.

Потом обняла тюк крепче.

И шагнула обратно в огонь.

Федька закричал так, что деревня замерла.

Но Халяндра не вернулась.

Огонь пожрал всё.

Когда пожар утих, среди пепла нашли только остатки тюка — и деревянную детскую погремушку.

Федька поднял её, сжал в кулаке и заплакал.

Той же ночью к дому подошла незнакомая женщина — высокая, в сером пальто.

Она сказала:

— Меня послала Варвара.

Я заберу мальчика.

И Федька ушёл с ней — в город, в новую жизнь.

С погремушкой Макара в кармане.

**ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЧАСТЬ VI

«СПУСТЯ ГОДЫ…»

ФИНАЛ**

Прошло двадцать лет.

Молодой мужчина в строгом костюме стоял у кромки леса, где когда-то была деревня.

От старых домов не осталось ничего — только бурьян и пепелище.

Но он помнил.

Федька возмужал, выучился, стал инженером. У него была работа, квартира, спокойная жизнь.

Но память о двух женщинах — бабе Дусе и Халяндре — жила в нём.

Он разжал кулак.

На ладони лежала старая деревянная погремушка — та самая.

Её звяканье было слабым, но жизнь в ней ещё теплилась.

— Спасибо, тётка… — прошептал он. — Я живу. Как ты хотела.

Он поставил на месте сгоревшего дома маленький крестик и положил под него погремушку.

— Ты спасла меня, — сказал он в пустоту. — Я никогда этого не забуду.

Ветер прошелестел в траве — и Федьке показалось, что он услышал едва слышное ласковое мычание.

Как будто Халяндра улыбнулась.

«ДУША, КОТОРАЯ НЕ УШЛА»**

Прошло три дня после того, как Фёдор поставил крест на месте сгоревшей Митрофановой хаты. Он вернулся в город, в свою размеренную взрослую жизнь — работа, встречи, бумаги. Но что-то в нём изменилось: внутри появилась тревога, тонкая, как нить, тянущаяся от леса к его сердцу.

Ночью, когда он лег спать, ему приснилось странное.

Он стоял на пепелище. Ветер гонял по земле пепел, как снег.

И вдруг — из темноты вышла женщина. Черная, обожжённая, с искривлённой улыбкой. Халяндра.

Но лицо у неё было уже не страшное — живое, молодое, светлое. Лишь тень ожога лёгким следом касалась щеки.

Она протянула к нему руки, но не за погремушкой — за ним.

И произнесла обычным человеческим голосом:

— Ты не всё сделал.

Фёдор проснулся в холодном поту.

Сон повторился через день. И ещё через день.

Он понял: это НЕ сон.

ГЛАВА I. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ДЕРЕВНЮ

В конце недели Фёдор не выдержал — сел в машину и снова поехал в деревню. Лес был таким же тёмным и молчаливым. Летом он пышнел зеленью, осенью дрожал от ветра, но сейчас — в конце ноября — выглядел как старый зверь, лениво наблюдающий за дорогой.

На месте Митрофановой хаты лежал крест, а рядом — небольшая смятая трава, будто кто-то недавно сидел там.

Фёдор присел на колени, коснулся земли.

— Халяндра… что я должен сделать?

Ответа не было.

Только ветер прошелестел сухими ветками.

Он ходил вокруг, внимательно оглядывая каждый клочок земли. И вдруг заметил: одна из досок старого фундамента была приподнята. Не так, как после пожара — а будто её недавно трогали.

Фёдор отодвинул доску.

Под ней что-то блеснуло.

Он достал маленький медный медальон, оплавленный огнём, но всё ещё целый.

На крышке — буквы «М.В.»

— Макар Варварин… — прошептал он. — Значит, что-то осталось…

Фёдор сжал медальон в руке.

И в этот момент позади раздался тихий стон.

Он резко обернулся.

На тропинке стояла девочка. Лет восьми. Бледная, в стареньком платье, босая. Глаза — огромные, голубые, будто с оттенком неземного света.

— Дядя… — сказала девочка дрожащим голосом. — Вы маму ищете?

Фёдор вздрогнул.

— Чью?

— Мою. Её Халяндрой звали.

Фёдор замер, как будто земля ушла из-под ног.

— Кто ты? — выдохнул он.

— Дунька. Так она меня называла… когда приходила.

— К тебе приходила? Когда?

— Ночью. Всю осень. Сидела у окна и плакала.

Говорила: «Ма-а-ка-а-р…»

А потом говорила ваше имя.

Фёдор почувствовал, как холод прокатился по позвоночнику.

— Ты знаешь моё имя?

— Она говорила. Имя Федя. И что ты… должен «завершить».

Сердце забилось тяжело, гулко.

— Завершить что?

Девочка подошла ближе. Её глаза были такими же ясными, как у Халяндры в тот миг, когда она смотрела на тюк.

— Её не отпускают, — тихо сказала девочка. — Там.

Её держит то, что было с Макаром.

Пока не найдут правду — она не уйдёт.

— Какую правду? — прошептал Фёдор.

Девочка смотрела внимательно, не мигая.

— Макара не пожар убил.

Его убил человек.

Фёдор побледнел.

— Кто?

И девочка сказала имя, которое он меньше всего ожидал услышать.

— Иван Гринёв.

Фёдор вздрогнул.

Это был его собственный отец.

ГЛАВА II. СТРАШНАЯ ПРАВДА

Сначала он не поверил.

Потом — поверил, но не принял.

А потом — понял, что должен докопаться до истины.

Он поехал к самому старому жителю деревни — деду Гавриле, что жил у самой реки. Гавриле было уже под девяносто. Но память у него была, как свежая сталь.

— Гаврила Фомич… — сказал Фёдор, стоя в дверях. — Я хочу спросить вас о пожаре двадцатилетней давности. О доме Халяндры.

Старик поднял мутноватые глаза.

— Она вернулась? — прошептал он.

Фёдор ощутил удар в солнечное сплетение.

— Что… что вы сказали?

— Видел сон. Как будто стоит… и качает своего Макара…

Значит, не ушла.

Старик перекрестился.

— Говорите. — Фёдор сел рядом. — Что вы знаете?

Старик тяжело вздохнул.

— Всё знаю. Я видел.

И рассказал.

Правду, от которой у Фёдора онемели руки.

ГЛАВА III. ПРАВДА О ПОЖАРЕ

В тот страшный день, когда сгорела Митрофанова хата, Халяндра ещё была не «сумасшедшей», а Варварой — тихой деревенской женщиной, крепкой хозяйкой, вдовой. Её муж погиб, и она одна растила сына Макара.

Но в деревню приехал артельный прораб — Иван Гринёв, молодой, красивый, шумный.

Он пил. Он дрался. Он шарил по чужим дворам.

С Варварой он разговаривал грубо, но иногда помогал — приносил муку, чинил крышу.

И однажды он пришёл пьяный.

Чтобы «поиграться».

Варвара выгнала его.

Закрыла дверь.

Сказала: «Ещё раз придёшь — глаза выцарапаю».

Иван уехал. Но злоба его кипела, как кипяток.

Он вернулся ночью.

Пьяный, обиженный, злой.

Он думал напугать Варвару. Поджёг крыльцо — слабенько, «для страха».

Но ветер подхватил огонь. Пламя пошло вверх.

Варвара выбила окно, вытащила сына, но…

Иван, в ярости, вырывая у неё ребёнка, швырнул погремушку в огонь, крича, что «всё твоё — сгорит!».

Мальчик ударился о косяк и потерял сознание.

Варвара бросилась за ним.

Кто-то из соседей пытался помочь, но огонь уже валил крышу.

Когда Иван понял, что натворил — убежал.

Уехал из деревни навсегда.

Сменил имя.

Начал жизнь заново.

Он стал…

Фёдор опустил голову.

— Моим отцом, — прошептал он.

Старик кивнул.

— Да. Твой отец и спалил Варварину жизнь.

И её разум.

И её ребёнка.

ГЛАВА IV. СУДЬБА

Фёдор вышел из дома старика, пошатываясь.

Мир вокруг был прежним — но не для него.

Девочка Дунька сидела на коряге у тропинки.

— Ты всё узнал? — тихо спросила она.

— Узнал.

— Она ждёт.

— Где?

Девочка подняла руку и указала на лес.

— Там, где она умерла.

Она ждёт, чтобы ты сказал правду.

ГЛАВА V. СТРАШНЫЙ СВЯТОК

Фёдор вошёл в лес. Дальше, глубже, туда, где пахло сыростью, мхом и чем-то старинным, заброшенным, забытым.

И вдруг увидел её.

Халяндру.

Не в огне.

Не в пепле.

В таком виде, какой он видел в детстве: в старом платке, с тюком на руках. Только теперь тюк был пустой — ткань проваливалась, будто что-то ушло оттуда.

Она смотрела на него.

Тот же ясный глаз.

Тот же полувыцветший платок.

Та же криво-светлая улыбка.

— Федя… — сказала Халяндра человеческим, спокойным голосом. — Ты пришёл.

Он подошёл ближе. Сел на пень напротив.

— Я узнал правду.

О том, кто сделал это.

Она кивнула.

— Скажи.

Фёдор закрыл глаза и прошептал то имя, которое сжигало его грудь:

— Это сделал Иван Гринёв.

Это сделал мой отец.

Халяндра не закричала.

Не заплакала.

Не завыла.

Она… улыбнулась. Светло, тихо, так, как улыбаются люди, которые ждали много лет.

— Теперь я пойду, — сказала она. — Потому что правда названа.

Потому что ты вырос честным.

Потому что Макара… я найду.

— Мама… — раздался тоненький голос.

И из тени, как из утреннего тумана, вышел мальчик. Светловолосый, в домотканой рубашечке. Тот самый, что был на старой фотографии.

Макар.

Он взял мать за руку.

— Пора? — спросил он.

— Пора, сыночек.

Халяндра посмотрела на Фёдора.

— Спасибо тебе, мальчик.

Ты спас меня.

И я — тебя.

Теперь мы свободны оба.

Она приложила ладонь к его щеке — тёплую, живую, настоящую.

— Живи, Федя. По правде. Не повторяй чужого зла.

С этими словами они повернулись — и пошли в глубину леса.

Свет вокруг них стал в тысячу раз ярче, чем дневной.

И через секунду — исчезли.

ГЛАВА VI. ПОСЛЕ

Фёдор долго стоял один.

Лес умолк.

Ни ветра.

Ни пения птиц.

Ни тени пепла.

Он открыл ладонь.

Медальон «М.В.» исчез.

Погремушка — тоже.

Как будто забрали то, что принадлежало им.

Он почувствовал лёгкость — необычную, очищающую.

Халяндра ушла.

Макар ушёл.

Но не в огонь, не в боль — туда, куда должны идти те, кто долго ждал.

Фёдор вытер глаза и вышел на тропинку.

Там сидела девочка Дунька.

— Она больше ко мне не придёт, да? — спросила девочка.

— Не придёт, — мягко сказал он. — Она наконец нашла своего сына.

Девочка улыбнулась.

— Тогда и я теперь не буду бояться ночи.

Фёдор протянул ей руку.

— Пойдём. Отведу тебя домой.

Она схватила его ладонь — и вместе они вышли из леса.

Когда Фёдор сел в машину, он посмотрел в зеркало.

И увидел, что на его плече лежит лёгкая пылинка — будто пепел, но не мёртвый, а золотистый, как свет.

Он улыбнулся.

— Прощай, Халяндра.

И поехал прочь из деревни, где кончилось одно страшное прошлое — и началась новая, честная жизнь.