МОЙ СУПРУГ УМЕР ПОСЛЕ ТЯЖЕЛОЙ
*МОЙ СУПРУГ УМЕР ПОСЛЕ ТЯЖЕЛОЙ БОЛЕЗНИ, ОСТАВИВ МНЕ КВАРТИРУ И ПОЧТИ НИЧЕГО БОЛЬШЕ*
Мой супруг умер после тяжелой болезни, оставив мне квартиру и почти ничего больше. Его не стало в феврале. Рак. Полгода мы боролись, продали машину, залезли в долги. Он ушел тихо, во сне, держа меня за руку. Ему было всего 58.
Я осталась одна. Мне 52. Детей у нас не было. У него был сын от первого брака — Кирилл. 20 лет.
Кирилла я знала с его 8 лет. Когда мы поженились с Виктором, он приходил к нам на выходные — угрюмый, колючий пацан, который меня ненавидел. “Ты не моя мать”. Потом привык. Я ему уроки делала, рубашки гладила, когда он уже подростком оставался у нас ночевать. Своих детей Бог не дал, так что я в него вложила всё, что могла. Не идеально, но я старалась.
После смерти Виктора Кирилл остался жить со мной. У него общежития не было, он учился в колледже на айтишника, подрабатывал где-то в доставке. Сначала я даже обрадовалась — не одна в пустой квартире.
Но через месяц деньги кончились. Пенсия у меня маленькая, я работаю уборщицей в поликлинике. А долги за похороны и за лечение Виктора остались. 300 тысяч. Квартира — наша единственная ценность. Двушка в центре, еще от родителей Виктора.
Я села с Кириллом на кухне и сказала честно:
— Кирюш, нам надо как-то жить. Я попрошу тебя платить 45 тысяч рублей в месяц за жильё. Это половина коммуналки, еды и в счет долга за отца. Ты же работаешь, ты взрослый. Это справедливо.
Он сидел, ковырял телефон. Потом усмехнулся. Так, как никогда раньше на меня не смотрел.
— Чего? 45 тысяч? Ты серьезно?
— Да. Я не могу одна тянуть.
— Тетя Ира, вы ничего не попутали? — он откинулся на стул. — У тебя нет родных детей. Я — твоя единственная семья теперь. Я — твоя поддержка на старость, это твоя обязанность — обеспечивать меня. Отец так говорил всегда. Что эта квартира и моя тоже. Что ты тут живешь, пока я добрый. А ты с меня деньги хочешь брать? Ты же мне не мать, чтобы я тебе платил.
У меня внутри всё оборвалось.
— Что ты сказал?
— Что слышала. Папа говорил, что ты ему обязана. Что он тебя из деревни взял, без детей, без ничего. Что ты должна мне помогать до конца жизни. А то я квартиру отберу. У меня, кстати, адвокат уже есть. Мама моя сказала.
Мама его. Люда. Которая 12 лет не звонила Виктору, а теперь вдруг объявилась на похоронах и что-то шептала Кириллу в углу.
Я разозлилась так, как никогда в жизни. Не заплакала. Разозлилась.
— Вон, — сказала я тихо.
— Что?
— Вон из моей квартиры. Собирай вещи и уходи к своей маме с адвокатом. Сейчас же.
— Ты не имеешь права! Я тут прописан! — заорал он, но я уже не слушала.
Я схватила его куртку, рюкзак, начала кидать туда его футболки, носки, которые я же и стирала вчера. Он орал, что я пожалею, что я старая дура, что отец меня ненавидел.
Через полчаса он ушел, хлопнув дверью. Я закрылась, сползла по стене и впервые за месяц после смерти мужа завыла в голос.
На следующий день я вызвала мастера и поменяла замки. Хорошие, дорогие, на последние деньги. Чтобы он не вернулся.
Три дня в квартире была тишина. Страшная, мертвая тишина. Я ходила на работу, приходила, варила себе одну картошину и смотрела в стену. Мне было стыдно. Может, я и правда плохая? Может, надо было терпеть? Он же сирота теперь, по сути. Как и я.
На четвертый день я решила навести порядок в его комнате. Надо было убрать его запах, его присутствие. Проветрить.
Я вытирала пыль, собирала мелкий мусор, который он оставил — фантики, пустые банки от энергетиков. Отодвинула диван, чтобы пропылесосить. И он не отодвигался. Что-то мешало.
Я нагнулась, посветила телефоном под диван.
Там стоял чемодан. Старый, коричневый, кожаный чемодан Виктора. Тот самый, с которым он ездил в командировки еще 15 лет назад. Я думала, мы его выбросили.
Я вытащила его. Он был тяжелый. Очень тяжелый. И пыльный.
На чемодане, на приклеенном скотче, была наклейка. Почерком Виктора, кривым, уже больным почерком последних месяцев, было написано: `ИРЕ. ОТКРЫТЬ ТОЛЬКО КОГДА БУДЕТ СОВСЕМ ПЛОХО. ПРОСТИ.`
Мое имя. Ира.
У меня задрожали руки. Я села на пол, прямо на пыль, и открыла чемодан. Замки щелкнули с трудом.
Я открыла его…
И не поняла сначала, что вижу.
Там лежали деньги. Пачки денег. Пятитысячные купюры, перетянутые резинками. Много пачек. Очень много.
Сверху лежало письмо. Конверт, тоже подписанный: `Иринка, моя любимая.`
Я открыла конверт. Там было два листа, исписанных его рукой. Рукой, которая уже дрожала от химии.
_”Иринка, родная моя._
_Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет, и значит, тебе совсем плохо и ты полезла под диван Кирюхи. Я знаю тебя — ты всегда убираешься, когда нервничаешь._
_Прости меня, моя девочка. Я дурак. Я всю жизнь был дураком и трусом._
_Деньги эти — 1 миллион 850 тысяч. Я копил их два года, как только узнал про диагноз. Первый диагноз, еще два года назад, помнишь, я тогда сказал, что это язва? Я соврал. Это уже тогда был рак. Я не хотел тебя пугать раньше времени._
_Я знал, что лечение съест всё. Я знал, что оставлю тебя ни с чем. А я хотел оставить тебе хоть что-то. Чтобы ты не боялась старости._
_Почему под диваном у Кирюхи? Потому что ты бы нашла их сразу и заставила бы меня потратить их на врачей в Израиле, на которых настаивала Люда. А я не хотел. Я знал, что это бесполезно. Я хотел, чтобы они остались тебе. А Кирюха в мою комнату и под свой диван никогда не лазил — я это знал._
_Кирюха… Ира, прости меня и за сына. Я его избаловал. Я виноват. Я всегда чувствовал вину перед ним, что ушел от Люды, и поэтому всё ему позволял. Говорил ему глупости, что квартира его, чтобы он чувствовал себя нужным. Я думал, что так покупаю его любовь. А надо было учить его быть мужиком. Если он тебя обидел — прости его, он глупый еще. Ему 20. Я в 20 тоже был идиотом._
_Но если он обидел тебя сильно — гони его. Не терпи. Ты не обязана. Ты мне ничего не должна. Это я тебе должен всё. За 12 лет счастья, которые ты мне подарила. Бездетная? Да ты самая настоящая мать. Ты меня выходила, как ребенка, последние полгода. Ни одна родная бы не выходила._
_Деньги эти — твои. Сделай с ними что хочешь. Съезди на море, как мечтала. Отремонтируй кухню. Только долги не плати моими деньгами — я уже договорился с Серегой, он их закроет, я ему машину в счет отдал, ты не знала._
_И еще одно. Внизу чемодана, под газетами, есть документы. Я сходил к нотариусу. Квартира — твоя. Полностью. Дарственная. Еще год назад сделал. Кирюха может быть прописан, но хозяин ты. Люда ничего не получит._
_Живи, Иринка. Живи долго. И не кори себя. Ты — лучшее, что было в моей жизни._
_Твой Витя.”_
Я читала и не могла остановиться. Слезы лились по щекам, капали на деньги, на письмо.
Он знал. Он всё знал два года. И молчал, чтобы не пугать меня. И копил.
А я… я три дня назад выгнала его сына.
Я посмотрела на деньги. 1 миллион 850 тысяч. Для меня — уборщицы — это огромные деньги. Это два года жизни без страха.
Под газетами, как он и писал, лежал файл с документами. Дарственная. Справка.
И еще одна маленькая коробочка. Бархатная. Я открыла её. Там было кольцо. Простое золотое кольцо с маленьким камушком. И записка: _”Я так и не купил тебе нормальное кольцо тогда, в 2011-м. Купил сейчас. Носи.”_
Я сидела на грязном полу, в пустой комнате его сына, окруженная пачками денег, и ревела. От горя, от любви, от вины.
Что делать с Кириллом?
Я вытерла слезы. Встала. Спрятала чемодан обратно под кровать, но уже в своей комнате.
Потом взяла телефон и позвонила. Не Кириллу. Его матери, Люде. Номер у меня остался с похорон.
— Люда, это Ира. Да. Слушай, Кирилл у тебя?
— У меня, а что? Ты что себе позволяешь, выгонять ребенка…
— Люда, помолчи. Скажи Кириллу, чтобы завтра в 10 утра был у нотариуса на Ленина, 12. Я тоже там буду.
— Какой нотариус? Ты что задумала?
— Увидишь.
На следующее утро я была у нотариуса. Пришла заранее. Принесла с собой дарственную.
Кирилл пришел с матерью. Надутый, злой, в той же куртке. Увидев меня, отвернулся.
— Чего надо? — бросила Люда.
Нотариус, пожилой мужчина, друг Виктора, Сергей, посмотрел на меня и кивнул.
— Ирина, вы уверены?
— Да.
Я повернулась к Кириллу.
— Кирюш, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Прости меня. Я погорячилась. Ты был неправ, но и я была неправа. Ты — не моя поддержка на старость. Ты — мой сын. Неродной, но сын. И я тебя люблю, дурака такого.
Он удивленно поднял глаза.
— Я нашла чемодан твоего папы. Он оставил мне деньги. Много. И квартиру. Всё мне.
Люда ахнула и вцепилась в руку Кирилла.
— Вот видишь! Я же говорила! Она всё забрала!
— Подожди, — остановила я её. — Поэтому я вчера разделила деньги. 850 тысяч я оставляю себе. Закрою все дыры и съезжу наконец на море, как папа хотел. А миллион…
Я достала из сумки банковский документ.
— А миллион я положила на счет на твое имя, Кирилл. На учебу. На твою айти-школу, про которую ты мечтал. Папа хотел, чтобы ты выучился и стал мужиком. И я хочу. Но с одним условием.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Ты возвращаешься домой. И ты платишь 45 тысяч в месяц. Не за жилье. А на общий стол и в счет нашего с тобой будущего. Как взрослый мужик, который живет в семье, а не как квартирант. И учишься. И помогаешь мне. Потому что семья — это не “ты мне должен”. Семья — это “мы вместе”.
— А если я не хочу? — тихо спросил он, но уже без усмешки.
— Тогда ты забираешь миллион и уходишь к маме. И мы больше не семья. Выбирай.
Тишина в кабинете нотариуса стояла такая, что было слышно часы.
Кирилл смотрел на бумагу, где было написано 1 000 000 рублей. Потом на меня. На мои заплаканные глаза, на мои руки уборщицы.
И вдруг он заплакал. Впервые с похорон. Как маленький мальчик.
— Теть Ир… Простите… Я… я дебил. Мама мне наговорила… Папа… папа всегда говорил, что вы святая… А я…
Он подошел и уткнулся мне в плечо. Высокий, 20-летний лось, а плакал как ребенок.
— Я домой хочу. К вам. Можно?
Люда стояла, открыв рот. Её план с адвокатом и квартирой рухнул.
— Можно, сынок, — сказала я, обнимая его и чувствуя, как кольцо, которое мне подарил Витя, впивается в ладонь. — Конечно, можно. Поехали домой. У нас уборка не закончена.
Мы вышли от нотариуса вдвоем. Он нес мою сумку. Я — его рюкзак.
Квартира больше не была пустой.
