Она родилась крохотной, поздно пошла и
Она родилась крохотной, поздно пошла и всю жизнь двигалась, будто уточка, но в ее доме никогда не звучало жалоб.
Когда ее не стало, самый угрюмый мужчина в поселке плакал, как ребенок, — и об этом почти никто не знал.
Честно говоря, когда я впервые услышала эту историю от своей бабушки, то не поверила. Ну как так — чтобы человек всю жизнь прожил с этакой вот особенностью, с этим покачиванием, с этой походкой утиной, и при этом сумел стать для всех опорой? Но бабушка смотрела на меня своими выцветшими глазами и качала головой: «Рая, ты не понимаешь. Твоя прабабка была сильнее нас всех вместе взятых. А ведь ростом-то была — вот такая».
И показала ладонью где-то у пояса.
Это было в сибирском таежном поселке под названием Кедровка. Места там глухие, медведи по улицам ходят, а люди — крепкие, как эти самые кедры. Зимы лютые, лета короткие, работа тяжелая. Не забалуешь.
В семье лесоруба Ивана Парфеновича Гусакова и его жены Раисы росло пятеро сыновей. Крепкие, здоровые мальчишки — один к одному. Отец ими гордился, это ж какая подмога в хозяйстве! Каждый раз, когда на свет появлялся очередной сын, Иван ставил мужикам на деляне большую бутыль самогона и приносил закуску богатую. Соленые огурцы, квашеная капуста, копченое сало — все как положено.
— Парфеныч, там супружница твоя не надумала шестого рожать? — посмеивались лесорубы. — А то давненько мы капустки с сальцой не едали!
Иван только рукой махал. Немолода уж была Раиса. Последнее время часто болела, с трудом ходила, жаловалась на боли в ногах и спине.
Другие мужики не больно-то волновались за своих жен. Жизнь тяжелая, а коли ноет супружница — значит, работы у нее мало. Кто занят по горло, тому не до нытья.
А вот Иван свою Раечку любил. Берег. Сыновей учил не делить работу на мужскую и женскую. Потому парни не только с отцом трудились, но и матушке помогали — рыбу почистить, курицу выпотрошить, белье прополоскать.
Видел Иван, что после рождения каждого ребенка Рая будто слабее становилась. Плечи ниже опускались, лицо бледнело, под глазами темные круги рисовались.
Когда сказала она, что дитя опять носит, Иван даже напугался.
— Чего ты, Вань, попятился, будто черта увидел? — удивилась Рая.
— Да не черта увидел, а услышал то, чего не ожидал вовсе.
— Неужто не рад?
— Рад, да только…
— Чего, только, Вань? Ты ж всегда радовался рождению детей.
Опустил глаза Иван, в затылке почесал. Не умел он хорошо говорить, чтоб не обидеть. Привык прямо, без обиняков. А как скажешь, когда страшно, что жена в родах помрет?
Будто прочитав мысли супруга, Рая вздохнула.
— Знаю, бережете вы меня. И без того с болячками своими я на вас хлопоты навесила. А теперь думаешь, что и вовсе на шею сяду?
— Ох, глупая ты, Раиска! За другое тревожусь. Здоровье-то у тебя уж не как у молоденькой.
— Это ты верно говоришь. Да только дочку мне очень хочется.
— Да я и сам вовсе не против дочки. Только…
— Боязно тебе? Не бойся. Чувствую, от того, что дитятко у меня в животе, сил даже больше становится. Я еще недавно еле на ноги ступала, а теперь плясать охота.
— Да уж прям плясать, — рассмеялся Иван и обнял жену. — Поаккуратнее давай, плясунья моя.
Заметил он, что и впрямь последние дни Раиса будто пошустрее стала. Глаза засияли, щеки порозовели.
Пуще прежнего стал беречь супругу. Та беременности радовалась, хорошо себя чувствовала. Хотя больше хорохорилась, конечно. Улыбалась через силу, копалась в огороде, даже когда кружилась голова, старалась не замечать боль в спине. Тяжело ей давалась беременность, но другого женщина и не ждала.
Выносила дитя до положенного срока. Вот только когда ребеночек пошел, понятно стало — роды простыми не будут.
Сначала явилась молодая повитуха. Как увидела, что худо дело, послала за теткой своей, старой Матреной. Вдвоем тянули дитя. А Рая, обливаясь семью потами, уже не помнила себя.
Перешептывались повитухи — не выжить обоим. В ужасе глядела молодая, как Матрена давит несчастной на живот и мнет его нещадно.
— Ты ж дитю шею свернешь, — шептала она.
— Тише ты! Младенец лежит не так, как надобно. Развернуть его головой вниз, и тогда, глядишь, пойдет дело.
Долгие часы длились роды. Наконец на свет появилась крохотная девочка. Малышку обтерли и прислонили к материнской груди. Как ни была измучена Рая, испытала она радость и облегчение, а через мгновение забылась глубоким сном.
Иван дал девочке имя Лида — так звали его покойную мать.
О том, что малышка нездорова, родители узнали не сразу. Она родилась слишком крохотной, по весу явно не дотягивала до нормы. Но таких детей выхаживали, откармливали, и вскоре они догоняли сверстников.
Лидочка же оставалась маленькой. При том была спокойна, некрикуча. Много спала, будто ничто ее не беспокоило.
— Ребенка ничего не беспокоит, значит, здоров, — говорил приезжий врач. — А что маленькая — так то разве ж проблема?
— А разве нет? — растерянно произнес Иван. — Я высок ростом, все пятеро сыновей моих богатыри. Чего ж девчоночка такой махонькой родилась?
Пожал плечами врач. Девочка показалась ему совершенно здоровой.
Никаких сомнений в родстве у Ивана не было. Лицом Лидочка очень даже на отца походила. Но очень уж маленькой была — без слез не взглянешь. Еще и ела как птичка.
Девочка росла, но куда медленнее, чем обычно растут дети. Тихая, улыбчивая, спокойная.
Перестав тревожиться за то, что дочка совсем маленькая, родители забеспокоились о другом. Ни в год, ни в два она не пошла. Ползала неуклюже, порой зацеплялась ручонками, будто волоча ножки за собой.
Лиду повезли в город. Врач, осмотрев девочку, покачал головой.
— По моему мнению, ребенок получил травму во время родов. Вывих бедра, причем двусторонний. И дисплазия.
— И что же будет с ней, доктор? — ахнула мать, побледнев.
— Не хочу вас пугать, но без лечения ваша дочь может не ходить сама. Нужны стремена, гипсование, потом операция. Но у нас в районе таких операций не делают.
Побледнела Рая. До самого вечера рыдала, не могла успокоиться.
— Чего зря слезы лить, родная? — успокаивал жену Иван. — Может, обойдется? Может, пойдет наша Лидочка, и врач не разбирается шибко?
— А если не пойдет, Вань?
— Если не пойдет… — горестно вздохнул он. — Знать, судьба у нашей единственной дочки такая.
Еще пуще расплакалась Раиса. Страшно было представить, что у Лидочки нормальной жизни не будет. Замуж не выйдет — кому нужна неходячая? И детишек своих не народит.
Думала она, думала, да пошла к старой Матрене, той самой, что когда-то ребеночка из нее тянула. В поселке говорили, что старая повитуха в снадобьях сильна и заговорах. Вдруг поможет?
— Чего пришла? — нахмурилась старуха.
— Матрена, ты прости меня, дуру, что сразу не пришла, — упала на колени Рая. — Скажи, что с дочкой моей? Почему не ходит?
Старуха долго молчала, потом махнула рукой.
— Виновата я, Рая. Тянула я ее, как теленка. Вывихнула. Боялась тебе сказать, что и ты, и дите помрете, тянула со всей силы. Думала, хоть кого-то спасу. А теперь вот…
— Так что же делать?
— В город ее везите, к костоправам настоящим. Я вам денег дам, сколько есть. И прощения просите, что покалечила.
Иван продал двух бычков, занял у бригады и повез Лиду в Красноярск. Там ей сделали операцию, потом вторую. Год она лежала в гипсе от пояса до пяток, как куколка. Братья по очереди дежурили у ее кроватки, читали ей сказки, а она не жаловалась. Никогда не жаловалась.
Когда гипс сняли, Лида пошла. Но пошла по-своему. Из-за того, что суставы срослись неправильно, из-за того, что поздно начали лечить, у нее осталась походка — вперевалочку, с боку на бок, как уточка. И ростом она так и осталась маленькой — в 10 лет выглядела на 6, в 20 — на 14. Метр сорок семь в прыжке, худенькая, с косичками.
Дети в поселке сначала дразнили. Кричали: “Серая Уточка идет! Ути-ути!” Лида не обижалась. Она улыбалась и махала им ручкой. А потом как-то так вышло, что прозвище перестало быть обидным. Потому что эта Серая Уточка оказалась самой работящей в поселке.
Она не могла таскать бревна, как братья, не могла косить. Но она шила. Как шила! Мать научила ее шить на старой машинке “Зингер”. И Лида шила все — от ватных штанов для лесорубов до свадебных платьев. У нее были золотые руки. К ней ехали из соседних поселков, из самого райцентра. Она сидела, маленькая, склонившись над машинкой, и строчила, а походка ее уже никого не смущала.
А еще она слушала. Вот это был ее главный дар. Люди приходили к ней не только за платьями, но и за разговором. Мужики, которые не плачут, бабы, которые устали, дети, которых обидели. Она всех выслушивала, кивала своей маленькой головкой и никогда никого не осуждала. И в ее доме никогда не звучало жалоб. Хотя ей самой было больно — ноги болели к вечеру страшно, спина ныла. Но она не жаловалась. Говорила: “А чего жаловаться? Жалобой делу не поможешь. Надо шить дальше”.
Замуж она так и не вышла. Не потому что никто не звал. Звали. И лесник Петр, вдовец с двумя детьми, звал. И молодой учитель из школы. Но она всем отказывала. Говорила: “Мне и тут хорошо. У меня пять братьев, пять невесток, двадцать племянников. Куда мне еще?”
Но был в поселке один человек, который на нее смотрел по-особенному. Самый угрюмый мужчина в поселке — дядя Федя. Федор Кузьмич. Он вернулся с войны без ноги, на деревянной культе, с изуродованным осколком лицом, злой на весь мир. Жена его бросила, дети разъехались. Жил он один на краю поселка, в покосившейся избе, ни с кем не разговаривал, только водку пил и на всех рычал. Дети его боялись.
И только Лида его не боялась. Она ходила к нему каждую неделю. Приносила ему штаны подшитые, рубашки заштопанные. Он сначала гнал ее матом, а она садилась на лавку и молчала. Просто сидела рядом. Потом он привыкал и начинал говорить. Про войну, про то, как ногу оторвало, про то, как страшно было. А она слушала. И шила ему что-нибудь.
Так прошло 30 лет. Лида стала тетей Лидой, потом бабой Лидой. Маленькая, седая, все так же покачивающаяся, как уточка, но в ее доме всегда пахло пирогами, всегда был чай, всегда была нитка с иголкой наготове.
А потом ее не стало. Тихо, во сне. Сердце остановилось. Ей было 71.
Хоронили всем поселком. Приехали все ее братья, уже старые, с палочками, приехали племянники, приехали те, кому она шила свадебные платья 40 лет назад.
И стоял в стороне, у ограды кладбища, дядя Федя. Уже совсем старый, на костылях, без протеза. Стоял и плакал. Плакал, как ребенок, навзрыд, не стесняясь. Слезы текли по его изуродованному лицу, капали на седую бороду.
К нему подошел мой дед, тогда еще молодой, и спросил: “Дядь Федь, ты чего?”
А он сказал: “Уточки моей не стало. Единственный человек, который меня не жалел, а просто любил. Она одна меня не боялась. Она говорила, что я красивый. Дура маленькая. А я ее даже за руку ни разу не держал, боялся сломать. Думал, вот на днях пойду, скажу… А теперь кому я нужен?”
И он сел прямо в снег и завыл.
Об этом почти никто не знал, потому что мужики в Кедровке не плачут. А он плакал. Потому что Серая Уточка была единственной, кто видел в угрюмом, страшном инвалиде — человека.
После ее смерти в ее доме нашли 12 тетрадей. В них она записывала, кому что сшила бесплатно. Оказалось, половину поселка она обшивала даром — вдовам, сиротам, пьяницам, тем, у кого денег не было. И нигде ни одной жалобы на свою больную ногу, на свой рост, на свою судьбу.
Бабушка моя, когда рассказывала мне это, плакала. Говорила: “Рая, запомни. Ростом можно быть вот такой, — и показывала у пояса, — а душой — выше кедра. Лида не ходила, как все. Она летела, только низко-низко, над самой землей, чтобы никого не задеть и всех обогреть. И когда такие люди уходят, даже самые каменные мужики плачут, как дети. Потому что понимают, что свет погас”.
Сейчас в Кедровке стоит маленький памятник. Небольшой, из кедра вырезанный. Уточка. Серая Уточка. И дети, которые там живут, уже не знают, что это была женщина. Они думают, что это просто птица. А старики знают. И когда проходят мимо, кивают ей: “Здравствуй, Лида”.
