Моя мачеха заставила меня выйти замуж

Моя мачеха заставила меня выйти замуж за богатого, но инвалида. В брачную ночь я подняла его на руки и, споткнувшись, открыла правду, которая потрясла меня.

Перепишу по-другому. Потому что в той истории я была жертвой. А я хочу рассказать, как я стала женой.

Меня зовут Ананья, мне 24 года. Я с 9 лет жила с мачехой. Моя мама умерла, когда мне было восемь, от лихорадки. Через год отец привел в дом Суниту. Красивую, холодную, с идеально нарисованными бровями и с одной жизненной мантрой, которую она повторяла мне каждый день, как молитву:

«Никогда не выходи замуж за бедного, Ананья. Любовь не кормит. Любовь не платит за свет. Тебе нужна стабильность».

Я думала, что это просто жесткость женщины, которая сама вышла из бедности. Пока не поняла, что это бизнес-план. Где я — товар.

Отец умер два года назад. Сердце. Оставил долги. Дом в Шивани, старый, с потрескавшимися стенами, но наш, был заложен в банке. Банк дал три месяца. Мачеха плакала впервые в жизни. На коленях.

«Ананья, ради памяти твоей матери, — сказала она, держа меня за руки, — семья Ратхоров ищет невесту для сына. Единственный наследник. Рохан Ратхор. Ты его помнишь? Богатейшая семья в Шивани. У них текстильные фабрики, отели».

Я помнила. Рохан. Пять лет назад авария на трассе в Джайпур. Машина перевернулась, водитель погиб, а Рохан выжил, но, как писали газеты, «остался прикован к инвалидному креслу навсегда». С тех пор он исчез. Не выходил в свет. Про него говорили — стал холодным, злым, ненавидит жалость, ненавидит женщин, которые смотрят на него как на кошелек на колесах.

«Он инвалид, Ананья, — шептала мачеха, — поэтому его семья заплатит любые деньги, лишь бы кто-то согласился. Они спишут долг отца. 40 лакхов. И дадут еще сверху. Мы спасем дом. Ты будешь жить во дворце. Что тебе стоит? Толкать коляску?»

Я согласилась. Не из-за дома. А потому что устала. Устала жить в доме, где меня каждый день оценивают. Устала от того, что мачеха каждый вечер приводит каких-то «хороших мальчиков» — лысых вдовцов за 45 с тремя детьми. Рохан хотя бы был моим ровесником.

Свадьба была в историческом дворце Ратхоров в Шивани. Я никогда не видела такой роскоши. Красное сари, расшитое настоящим золотом, весило килограммов семь. На шее — колье, которое стоило больше, чем весь наш дом. Гости — 300 человек, все в шелках.

А жених сидел в инвалидном кресле. Красивый. До боли красивый. Скульптурное лицо, темные глаза, щетина, широкие плечи под белым шервани. Но лицо — камень. Он не улыбался. Не смотрел на меня. Смотрел сквозь меня, куда-то в мраморный пол.

Когда священник сказал, что мы муж и жена, он даже не попытался взять мою руку. Слуга подкатил его кресло ко мне, чтобы я надела гирлянду. Я надела. Руки дрожали.

Ночью меня отвели в его покои. Это была не комната, а целый этаж. Огромная кровать с балдахином, свечи, лепестки роз. И он — у окна, в своем кресле, спиной ко мне.

Я стояла в своем тяжелом сари, с дрожащими коленями, 24-летняя девственница, которую продали за долги отца.

— Позволь… позволь мне помочь тебе лечь, — прошептала я. Голос сорвался.

Он обернулся. Глаза темные, усталые.

— Не нужно. Я справлюсь, — сказал тихо, но твердо. — Ты можешь лечь. Кровать большая.

— Но как ты… — я запнулась. Мне было неловко. Мне было его жалко. И страшно.

— Я сказал — справлюсь, — повторил он чуть резче.

Я отошла к кровати, начала снимать тяжелые браслеты. И услышала, как скрипнуло колесо. Он пытался сам подъехать к кровати, переставить себя. Кресло зацепилось за край ковра. Он качнулся.

Инстинктивно я бросилась к нему.

— Осторожно!

Я схватила его под мышки, чтобы удержать от падения. Он был тяжелый. Очень тяжелый. Не как человек, у которого пять лет не работают ноги. У парализованных ноги худеют, становятся легкими, почти невесомыми. Я видела такого дядю в детстве. А у Рохана…

Я подняла его. Вернее, попыталась поднять. И споткнулась о тот же ковер. Мы оба упали. Я — сверху на него, прямо на пол, среди лепестков. Мое сари задралось, его шервани смялось. Мои щеки горели от стыда.

— Прости, прости! — залепетала я, пытаясь встать.

И тут я поняла то, от чего у меня остановилось сердце.

Под моими руками, которыми я держала его за бедра, его мышцы были твердыми. Напряженными. Как камень. Как у спортсмена. И одна нога — правая — инстинктивно, на секунду, уперлась в пол, чтобы смягчить наше падение. Четко, сильно. Так не делает парализованный человек. Так делает человек, у которого ноги работают.

Я замерла, лежа на нем, глядя ему прямо в глаза с расстояния в пять сантиметров.

Его глаза расширились. В них был ужас. Не боль. Паника. Разоблачения.

— Ты… — прошептала я. — Ты можешь ходить.

Он молчал. Дышал тяжело. Его руки держали меня за талию, и хватка была железной.

— Вставай, — прошипел он мне в ухо. — Быстро вставай и делай вид, что ничего не было.

Я скатилась с него, села на пол. Он, кряхтя, быстро, одним ловким движением, которое никак не вязалось с образом инвалида, подтянул себя обратно в кресло. Сел. Поправил одежду. И посмотрел на меня так, будто решал — убить или поцеловать.

— Ты никому не скажешь, — сказал он. Не попросил. Приказал.

— Ты обманываешь всех? Пять лет? Зачем?

Он подъехал к двери, запер её на замок. Потом подъехал к окну, проверил, закрыто ли. И только потом посмотрел на меня.

— Потому что если бы я не был инвалидом, меня бы уже не было в живых, Ананья.

И он рассказал. Правду, которая потрясла меня сильнее, чем его ноги.

Авария пять лет назад была не аварией. Его дядя, младший брат отца, хотел заполучить фабрики. Тормоза в его машине перерезали. Водитель погиб на месте. Рохан вылетел через лобовое, сломал три ребра, ногу, но выжил. И пока лежал в больнице без сознания, услышал, как дядя говорит врачу: «Жаль, что не сдох. Ну ничего, он теперь овощ, подпишет всё, что дадим».

Рохан понял — пока он здоровый наследник, его убьют. Пока он сильный, его не оставят в покое. И он придумал. Он договорился с одним врачом, заплатил ему огромные деньги. Тот написал липовое заключение — травма позвоночника, паралич ниже пояса, необратимый. Рохан сел в коляску. Навсегда. Для всех.

Дядя успокоился. Зачем убивать инвалида, который не может ходить на фабрику, не может жениться, не может родить наследника? Пусть живет в своей комнате, как мебель. А бизнес дядя прибрал к рукам как «временный управляющий».

— Пять лет я сижу в этом кресле, — сказал Рохан, и в его голосе впервые за вечер появилась не злость, а усталость. — Пять лет я смотрю, как он разваливает дело моего отца. Как увольняет старых рабочих. Я не мог встать. Если бы я встал — меня бы снова попытались убить. И не только меня.

— А я? Зачем тебе я? — спросила я.

Он посмотрел на меня долго.

— Потому что дядя нашел тебе замену. Он хотел женить меня на дочери своего партнера. Чтобы через моего «наследника» окончательно всё забрать. Мне нужна была жена, которая не от него. Которая… которой я мог бы доверять. Мои люди проверили твою семью. Твоя мачеха должна банку, да, но ты… ты единственная из всех невест, кто не спрашивал про деньги. Ты спросила, есть ли в доме библиотека.

Я вспомнила. На встрече с его матерью я действительно спросила про библиотеку.

— Я не хотел тебя втягивать, — сказал он тихо. — Прости. Я думал, ты побудешь тут месяц, мы разведемся, долг твой я закрою в любом случае. Я не думал, что ты… что ты меня уронишь.

Я сидела на полу в своем золотом сари и смеялась. Нервно, сквозь слезы.

— Ты заставил меня выйти замуж за инвалида, а сам…

— Я заставил? — он усмехнулся. — По-моему, это твоя мачеха заставила.

И тут я поняла вторую правду. Мачеха знала? Нет. Она не знала. Ей просто заплатили. Семья Ратхоров заплатила ей, чтобы она уговорила меня. А она думала, что продает меня инвалиду. А на самом деле…

— Что теперь? — спросила я.

Рохан подъехал ближе. Взял мою руку. Его ладонь была горячей.

— Теперь у меня есть жена, которая знает, что я могу ходить. И у меня есть три дня. Через три дня дядя собирает совет директоров, чтобы окончательно переписать фабрики на себя. Мне нужен был кто-то, кто поможет мне встать. Буквально. На этом совете.

— Ты хочешь, чтобы я…

— Я хочу, чтобы ты помогла мне зайти в зал. На своих ногах. Чтобы все увидели, что наследник Ратхоров не инвалид. Что он жив. И что у него есть жена, которая его не бросила.

Я смотрела на него. На этого красивого, сломанного, но не сломленного парня, который пять лет сидел в кресле, чтобы выжить.

— А если нас убьют? — прошептала я.

— Тогда мы умрем вместе, в первый день нашего брака. Романтично, как в кино, — попытался пошутить он, но глаза оставались серьезными.

Я встала с пола. Поправила сари. Подошла к нему и, не спрашивая, села к нему на колени. В его инвалидное кресло.

— Я не умею толкать коляску, — сказала я ему на ухо. — Но я умею держать за руку. Давай попробуем встать вместе. Ты пять лет сидел. Я пять лет сидела в доме мачехи. Давай оба встанем.

Он замер. Потом медленно, очень медленно, обнял меня. Крепко.

— Ты нормальная? — спросил он.

— Твоя мачеха сказала, что нашла тебе нормальную женщину? — ответила я его же фразой, которую слышала от гостей на свадьбе про Жанну. — Так вот, я не нормальная. Я твоя.

Три дня мы готовились. Он по ночам, когда весь дворец спал, вставал и ходил по комнате, разминая ноги, которые за пять лет почти не ослабли, потому что каждую ночь он тайно занимался на тренажерах в подвале. Я помогала ему, массировала спину, учила заново не хромать.

На третий день был совет. Огромный зал, 20 человек, дядя во главе стола, уже с документами.

Слуга вкатил кресло Рохана. Все посмотрели с жалостью. Дядя улыбнулся:

— Рохан, тебе не обязательно было приезжать, мы всё решим…

И тут я встала рядом с креслом. Взяла Рохана за руку.

— Мой муж хочет что-то сказать сам, — громко сказала я.

Рохан посмотрел на меня, кивнул. Потом взялся за подлокотники кресла и… встал. На две ноги. Полностью. Выпрямился во весь свой рост — 185 см.

В зале наступила гробовая тишина. Кто-то уронил ручку.

Дядя побледнел как смерть.

— Ты… ты… — прошептал он.

— Я могу ходить, дядя, — сказал Рохан громко, и голос его разнесся по всему дворцу. — Пять лет. Пять лет я сидел, чтобы ты показал своё истинное лицо. И ты показал. А теперь сядь. Потому что теперь говорить буду я. И моя жена.

Он не сел обратно в коляску. Он пошел. Пошел к главе стола, на своих ногах, ведя меня за руку. И сел в кресло отца. В кресло хозяина.

Дядю вывели. Полиция уже ждала внизу — Рохан всё подготовил заранее, собрал доказательства, что тормоза были перерезаны.

Вечером мы вернулись в нашу комнату. Он всё ещё стоял у окна, но уже без кресла.

— Спасибо, — сказал он мне. — Что не испугалась и не убежала, когда уронила меня.

— Спасибо, — ответила я, — что оказался не инвалидом, а просто идиотом, который пять лет сидел на полу.

Он засмеялся и впервые за всё время обнял меня по-настоящему, стоя.

— Ананья, — прошептал он, — а давай теперь по-настоящему поженимся? Без мачех, без долгов, без колясок?

И я согласилась. Второй раз за три дня. Только теперь — сама. Потому что мачеха заставила меня выйти замуж за богатого инвалида. А я, споткнувшись и упав на него в брачную ночь, нашла богатого, здорового мужчину, который пять лет ждал ту, которая не будет толкать его коляску, а поможет ему встать.