В 53 остаться одному у ЗАГСа — позорнее
В 53 остаться одному у ЗАГСа — позорнее, чем в 20. Невеста просто не пришла. Сотрудница кивнула в угол: «А эту красавицу тоже сегодня бросили. Чего добру пропадать — берите да распишитесь!» Мы переглянулись. А спустя 2 часа…
Мирон Ковалюк сидел в зале регистрации так неподвижно, будто боялся лишним движением окончательно признать случившееся. Старый парадный костюм давил в плечах, пуговица на животе держалась на честном слове, а телефон лежал в ладони холодным и немым.
Сначала он смотрел на дверь. Потом на часы. Потом снова на дверь, уже без надежды. Лариса опаздывала не на пять минут и не на десять. Она просто не приходила.
Сообщение пришло через полчаса — короткое, липкое, унизительное: «Прости, не получится. Всё запуталось, потом объясню». Мирон перечитал его один раз, спрятал телефон во внутренний карман и почувствовал не боль даже, а стыд. В двадцать такое казалось бы трагедией. В пятьдесят три — нелепым спектаклем, где он остался один посреди казённого зала, в тесном костюме и с чужими взглядами за спиной.
Он уже поднялся, чтобы уйти, когда регистратор Валентина Степановна остановилась рядом и кивнула в другой конец зала.
У стены сидела женщина. Тёмные волосы лежали на плечах, сумочка была зажата в руках так крепко, будто это последнее, что удерживало её на месте. Она держалась прямо, но по лицу было видно: ещё немного — и эта выдержка треснет.
— Красавицу тоже сегодня оставили, — сказала Валентина Степановна почти шёпотом, но в пустом зале слова прозвучали слишком отчётливо. — Жених с утра не объявился. Чего добру пропадать. Берите её — да и распишем вас.
Мирон медленно повернулся к сотруднице, потом снова посмотрел на незнакомку. Та заметила его взгляд и нахмурилась. В другой день он прошёл бы мимо. В другой жизни промолчал бы. Но сегодня унижение сидело рядом с унижением, и отступать было уже как-то поздно.
Он подошёл, оставил между ними одно пустое место и сел. Женщина вздрогнула, сумочка съехала с колен, телефон ударился о пол, из раскрытой косметички покатилась помада. Мирон наклонился за ней и тут же стукнулся лбом о край стула.
Она неожиданно улыбнулась.
Через несколько минут они уже говорили слишком честно для первого знакомства. Через полчаса Валентина Степановна нервно перебирала бумаги. Заведующая шепталась по телефону. А Мирон и Дарина сидели рядом, ещё чужие, но уже будто втянутые в одну невозможную историю.
А спустя 2 часа…
…А спустя 2 часа Мирон и Дарина стояли на крыльце ЗАГСа.
С паспортами. Со штампами. И с ощущением, что они сошли с ума.
Обоюдного. И тихого.
— Меня зовут Дарина, — сказала она первой. Голос был хриплым. Как после ангины.
— Мирон, — кивнул он. — Очень приятно.
Они оба посмотрели на свои руки. На кольцах не было. Не успели купить. Валентина Степановна сказала: «Без колец распишу. А кольца потом. Или не надо».
— У меня есть, — вдруг сказала Дарина. — Кольцо. Мамино. Тонкое.
Она достала из сумочки старую коробочку. Бархатную. Вытертую.
Внутри лежало кольцо. Узкое. Золотое. Без камней.
— Мама носила его 40 лет. С отцом. Он умер пять лет назад. А она сказала перед смертью: «Носи, дочка. Когда будешь уверена».
Она надела кольцо на палец. Себе.
— Сегодня я уверена. Что хуже уже не будет.
Мирон молчал. Потом снял с руки часы. Старые. «Командирские». От отца.
— Возьми. Взамен кольца. Чтобы было.
Дарина посмотрела на часы. Потом на него.
— Зачем? Мы же…
— Не знаю, — честно сказал Мирон. — Но если мы уже сумасшедшие, то давай до конца.
Она взяла часы. Надела на тонкое запястье. Они болтались.
Они стояли на крыльце. В свадебных нарядах. Без гостей. Без фотографа. Без машины с лентами.
Мимо прошла компания подростков. Один из них сказал: «Смотрите, бомжи свадьбу сыграли». И заржал.
Дарина дернулась.
— Поехали, — сказал Мирон. — Куда угодно. Только не домой.
Они поехали в парк.
На такси. Молча.
Водитель косился в зеркало. На костюм. На платье.
— Со свадьбы? — спросил он.
— Да, — ответил Мирон. — Только свидетелей не было.
— Бывает, — кивнул водитель. И больше не спрашивал.
В парке было пусто. Май. Ветер.
Они сели на лавку.
— Я 12 лет прожила с человеком, — сказала Дарина вдруг. — Не замужем. Гражданский брак. Думала, штамп — это бумажка. Оказалось, нет. Когда он не пришел, я поняла. Это не бумажка. Это уважение.
— А я 28 лет был женат, — сказал Мирон. — Лариса. Вторая жена. Первая умерла. Рак. 20 лет назад. А Лариса… Она сказала, что любит. А сегодня…
Он замолчал.
— Страшно? — спросила Дарина.
— Стыдно, — ответил он. — В 53. Как мальчишка.
Она кивнула.
— А мне не стыдно. Мне зло.
Они сидели. И смотрели на уток в пруду.
— У тебя есть где жить? — спросил Мирон.
— Есть, — кивнула Дарина. — Однушка. На окраине. Ипотека. Осталось 4 года.
— А у меня двушка. Наследство от матери. Пустая. Дети… — он осекся. — Сын. В Канаде. Дочь. Не общаемся.
Дарина повернулась к нему.
— Мирон. А давай договоримся.
— О чем?
— Мы чужие. Совсем. Мы расписались назло. Из злости. Из пустоты. Давай не будем врать себе, что это любовь.
— А что тогда? — он посмотрел на нее.
— Сделка, — сказала она. — Тихая. Взрослая. Ты живешь у себя. Я у себя. Мы видимся. Когда хотим. Без претензий. Без «ты где». Без «почему не позвонил». Мы просто… не одни. Сегодня.
Мирон молчал. Долго.
— А если кто-то спросит?
— Скажем правду. Мы муж и жена. По паспорту. А дальше — не ваше дело.
Он кивнул.
— Идет.
Они пожали друг другу руки. Как партнеры.
_Неделя спустя._
Мирон пришел к Дарине с пакетом.
В пакете был торт. «Прага». И чай.
— Зачем? — спросила она, открывая дверь.
— Отметить неделю брака, — пожал он плечами. — Раз уж женаты.
Ее однушка была маленькой. Чистой. На стене висели картины. Она рисовала. Акварелью. Цветы.
— Ты художник?
— Нет, — улыбнулась она. — Бухгалтер. Рисую, чтобы не сойти с ума от цифр.
Они пили чай. Ели торт. Говорили.
Оказалось, у них много общего.
Оба любили Высоцкого. Оба ненавидели дачу. Оба в 40 лет бросили курить.
— А почему ты не ушла от него раньше? — спросил Мирон.
— Боялась, — честно сказала Дарина. — В 47 начинать заново… Казалось, поздно.
— А сейчас?
— А сейчас поздно бояться, — она отрезала еще кусок торта.
_Месяц спустя._
Они встретились у ЗАГСа. Случайно.
Мирон пришел менять фамилию в документах. На всякий случай.
Дарина — за справкой.
— Привет, муж, — сказала она.
— Привет, жена, — ответил он.
Они пошли в кафе.
— Ко мне заедет сын, — сказал Мирон. — Из Канады. На неделю. С женой.
— И что? — Дарина помешивала сахар.
— Он спросит. Про тебя.
— И что ты скажешь?
— Правду, — Мирон посмотрел ей в глаза. — Что я женат. На женщине, которая меня не бросила у ЗАГСа.
Дарина замерла.
— Мирон… Мы же договорились. Без…
— Я помню, — он кивнул. — Но врать сыну я не буду. Ему 30. Он взрослый.
_Через две недели. Аэропорт._
Мирон приехал с сыном и невесткой.
Антон. Высокий. Похожий на отца. И Юля. Маленькая. С любопытными глазами.
— Пап, — Антон обнял его. — А где… мама?
— Нет никакой мамы, сын, — сказал Мирон. — Есть жена. Дарина.
Он показал на женщину рядом.
Дарина вышла из машины. Нервная. В простом платье. Без макияжа.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я…
— Дарина, — перебил Мирон. — Моя жена. Мы расписались месяц назад.
Тишина.
Антон посмотрел на отца. Потом на Дарину.
— Пап… Ты серьезно? Ты же ее не знаешь.
— Знаю, — сказал Мирон. — Лучше, чем знал Ларису за 3 года.
Юля вдруг шагнула к Дарине.
— А можно вас обнять? Вы очень смелая.
Дарина растерялась. И обняла.
Антон молчал всю дорогу.
А вечером сказал отцу:
— Пап. Она тебе подходит. Ты… ты впервые за много лет не злой.
_Три месяца спустя._
Они так и жили раздельно.
Но ужинали вместе. Три раза в неделю.
По очереди. То у него. То у нее.
Мирон научился готовить борщ. Дарина — чинить кран.
Однажды он пришел к ней с пакетом лекарств.
— У тебя голос охрип.
— И что?
— И я принес. Потому что муж, — он поставил пакет на стол. — По паспорту.
Она засмеялась.
— Ты невыносим.
— Знаю.
_Полгода спустя._
У Дарины умерла тетка. В деревне.
Оставила дом. Старый. Покосившийся.
— Продам, — сказала Дарина. — Нафиг он мне.
— Поехали, посмотрим, — сказал Мирон.
Они поехали.
Дом стоял на краю леса. С яблонями. С колодцем.
Дарина ходила по комнатам. Молча.
— Мама тут летом жила, — сказала она. — Когда я маленькая была.
Мирон молчал.
— Оставим, — вдруг сказала Дарина. — Не продам.
— Зачем?
— Чтобы было куда сбежать, — она посмотрела на него. — От всех. От тебя тоже. Иногда.
Он кивнул.
— Разумно.
Они начали ремонт. Вместе. По выходным.
Он пилил. Она красила.
Соседи смотрели и шептались: «Молодожены».
Дарина слышала. И не поправляла.
_Год спустя._
Они отметили годовщину.
Не свадьбы. А знакомства.
В том же парке. На той же лавке.
— Год, — сказал Мирон. — И мы не разбежались.
— Чудо, — кивнула Дарина.
— А ты… — он замялся. — Ты не хочешь… по-настоящему? Съехаться?
— Нет, — ответила она быстро. Потом тише: — Боюсь.
— Чего?
— Что если мы будем вместе 24/7, мы начнем ненавидеть друг друга. Как все. А так… ты мой муж. Но ты не мой воздух.
Мирон подумал.
— Согласен.
_Два года спустя._
Антон с Юлей переехали из Канады. Насовсем.
— Пап, нам тут лучше, — сказал Антон. — И ты… ты другой.
Они купили квартиру рядом.
Юля забеременела.
Дарина вязала пинетки. Сама. Сидя у Мирона на кухне.
— Ты будешь бабушкой, — сказал Мирон.
— Я? — Дарина уронила спицы. — Я же…
— Ты жена. По паспорту. Значит, бабушка.
Она плакала. Первый раз за два года.
_Три года спустя._
Они так и не стали «как все».
Не жили вместе. Не вели общий бюджет. Не ссорились из-за носков.
Но…
Но когда у Мирона был инфаркт. Микро. Испугался.
Первой в больницу приехала Дарина.
Сидя у его кровати, она сказала:
— Дурак. Умирать собрался? А кто мне кран чинить будет?
Он открыл глаза.
— А ты… ты моя жена.
— Да, — она взяла его за руку. — По паспорту. И по факту.
_Пять лет спустя._
Им 58 и 52.
Они сидят на крыльце того самого деревенского дома.
Дом теперь красивый. Покрашенный. С резными наличниками.
Рядом бегает правнук Мирона. Маленький Мирон.
— Деда! Баба Дара! Смотрите!
Дарина машет ему.
Мирон смотрит на нее. На ее седые волосы. На морщины. На мамино кольцо на пальце.
— Знаешь, — говорит он. — Я думал, в 53 жизнь кончилась.
— А оказалось? — спрашивает она.
— А оказалось, она только началась. С тебя.
Дарина кладет голову ему на плечо.
— Странная у нас семья, Мирон.
— Очень, — кивает он. — Но наша.
Они так и не сказали друг другу «люблю».
Не потому что не любили.
А потому что не надо было.
За 5 лет они сказали это тысячей других вещей.
«Привез лекарства».
«Починил кран».
«Не уходи».
«Остался».
И этого было достаточно.
Валентина Степановна вышла на пенсию.
Перед уходом она позвонила Мирону.
— Ну что, Ковалюк? Не развелись еще?
— Нет, Степановна, — засмеялся он. — Не развелись.
— Вот и правильно, — сказала она. — Иногда лучший брак — это тот, который начинается с позора. Потому что хуже уже не будет. Только лучше.
Она положила трубку.
А Мирон посмотрел на Дарину.
Она поливала цветы у дома.
В простом платье. С маминым кольцом.
И он подумал:
В 53 остаться одному у ЗАГСа — позор.
А в 58 стоять рядом с той, кто тоже осталась — счастье.
Самое настоящее.
Без спектакля.
_Продолжение следует…__Финал_
_Семь лет спустя. Мирону 60. Дарине 54._
Они сидели на той же лавке в парке. Там, где все началось.
Дом в деревне был достроен. Сын Антон с Юлей жили рядом, в городе. Маленький Мирон пошел в первый класс. И называл Дарину «баба Дара» без запинки.
— Знаешь, — сказал Мирон. — Я сегодня встретил Ларису.
Дарина замерла.
— И?
— Она одна. Постарела. Сказала: «Прости». За тот день.
— И ты?
— Я сказал: «Спасибо».
Дарина посмотрела на него.
— За что?
— За то, что не пришла. Иначе я бы не встретил тебя.
Они так и не съехались.
У каждого была своя квартира. Своя дверь. Свой ключ.
Но у них был общий дом. В деревне.
И общий внук.
И общая жизнь. По выходным.
Мирон до сих пор спал в своей двушке. Дарина — в своей однушке.
Но их чемоданы стояли в деревне. На двоих.
_Однажды осенью._
Дарине стало плохо. Сердце.
Скорая. Больница. Капельница.
Мирон не отходил трое суток. Спал на стуле.
Врач сказал: «Повезло. Если бы позже на час…»
Когда Дарину выписали, Мирон привез ее не к ней домой. К себе.
— Ты будешь жить у меня, — сказал он. — Пока.
— Мирон, мы же…
— Молчи, — он подхватил ее на руки. Впервые за 7 лет. — Я твой муж. По паспорту. И хватит.
Она не спорила. Сил не было.
Она прожила у него три месяца.
Он готовил. Убирал. Читал ей вслух.
Однажды ночью она проснулась от того, что он сидел рядом. И смотрел.
— Ты чего?
— Боюсь, — честно сказал он. — Что ты уйдешь. И я опять останусь один у ЗАГСа. Только теперь навсегда.
Дарина протянула руку. Погладила его по седой голове.
— Я не уйду, дурак. Я же жена.
_Через полгода после больницы._
Они продали ее однушку.
И его двушку.
И купили одну. Трехкомнатную. Рядом с Антоном и Юлей.
— Хватит, — сказал Мирон, когда они вносили вещи. — Семь лет мы играли в «чужих». Надоело.
— А если надоедим друг другу? — спросила Дарина. Уже без страха. С улыбкой.
— Тогда разведемся, — пожал плечами Мирон. — Но сначала поживем. Как муж и жена. По-настоящему.
_Десять лет после того дня в ЗАГСе._
Им 63 и 57.
На стене в новой квартире висят две фотографии.
Одна — их свидетельство о браке. Помятое. В рамке.
Вторая — они. В деревне. Он с удочкой. Она с корзиной грибов.
Пришли гости. Антон. Юля. Маленький Мирон. Уже подросток.
— Деда, а правда, что вы поженились, потому что вас бросили? — спросил внук.
— Правда, — кивнул Мирон.
— И вы не жалеете?
— Нет, — Дарина обняла его за плечи. — Самый лучший позор в моей жизни.
Все засмеялись.
Вечером, когда все ушли, Мирон и Дарина сидели на кухне.
Пили чай. Без торта. Просто чай.
— Помнишь, ты сказал: «Сделка»? — спросила Дарина.
— Помню.
— Она удалась.
— Да, — Мирон взял ее руку. Мамино кольцо было стерто до тонкости. — Лучшая сделка в моей жизни.
Дарина положила голову ему на плечо.
— Знаешь… Я тебя люблю.
— Знаю, — сказал он. — Я тебя тоже. Давно. Просто боялся сказать. Думал, в 60 поздно.
— Не поздно, — она улыбнулась. — В 60 самое время.
_Эпилог._
Валентина Степановна умерла три года назад.
На похороны пришли Мирон и Дарина. Вместе.
На могиле лежал венок. От «самой странной пары ЗАГСа №14».
Мирон положил на плиту две гвоздики.
— Спасибо, Степановна, — сказал он тихо. — За совет. «Чего добру пропадать».
Дарина сжала его руку.
В 53 остаться одному у ЗАГСа — это боль.
В 63 сидеть на кухне с той, кто тоже осталась — это жизнь.
Без пафоса. Без розовых очков.
С борщом. С краном. С внуком.
С человеком, который выбрал тебя не в день свадьбы.
А во все остальные дни
_Финал_
_Три года спустя. Мирону 56. Дарине 50._
Они так и не развелись.
И так и не стали «как все».
Но стали семьей. Странной. Взрослой. Без иллюзий.
Дарина продала свою однушку. Мирон — свою двушку.
Но не купили общую.
Они купили дом. В той самой деревне.
Маленький. Деревянный. С печкой.
— Зачем нам город, — сказал Мирон. — Если мы оба оттуда сбежали?
— Согласна, — кивнула Дарина. — Город — для молодых. А нам нужен воздух.
Они переехали весной.
Антон с Юлей и маленьким Мироном приезжали каждые выходные.
_Год спустя после переезда._
У Мирона нашли сахарный диабет.
Не страшный. Но требующий режима.
Он злился. Бросал глюкометр. Говорил: «В 57 помирать собрался».
Дарина молчала два дня. А на третий поставила перед ним тарелку.
Гречка. Курица. Овощи.
— Ешь, муж, — сказала она. — Или я останусь вдовой через месяц. А я не для этого 7 лет назад за тебя замуж выходила.
— Я не просил…
— Не просил. Я сама решила.
Он ел. Молча.
Через месяц привык.
— Ты невыносимая, — сказал он однажды.
— Знаю, — ответила она. — Но живая.
_Пять лет брака. По паспорту._
Они отметили. Тихо.
В деревне. Вдвоем.
Без гостей. Без стола.
Просто сидели на крыльце. И смотрели на закат.
— Мирон, — сказала Дарина. — А помнишь, ты боялся, что мы возненавидим друг друга, если съедемся?
— Помню.
— Мы не съехались. Мы съелись. Душами. Это хуже.
— Лучше, — поправил он.
Он достал из кармана коробочку.
Внутри были кольца. Простые. Золотые. Без гравировки.
— Давай, — сказал он. — По-настоящему.
— Мы уже по-настоящему, — она покачала головой. — Но давай.
Они обменялись кольцами. Второй раз.
Без ЗАГСа. Без свидетелей. Без Валентины Степановны.
Только лес. И ветер.
_Шесть лет спустя._
Приехала Лариса. Бывшая невеста Мирона.
Одна. Постаревшая. Ссутуленная.
— Мирон… можно?
— Можно, — он вышел на крыльцо. Дарина осталась в доме. Не вышла.
— Я… я болею. Рак. Третья стадия, — сказала Лариса. — Детей нет. Подруг нет. Я вспомнила про тебя.
— И что? — Мирон стоял прямо. Не жалел. Уже не мог.
— Прости меня. За тот день. Я струсила. Побоялась старости. Побоялась тебя.
— Я знаю, — кивнул он. — Прощаю.
Лариса заплакала.
— А она… твоя жена… она не выгонит?
— Нет, — Мирон оглянулся на дверь. — Она врач по жизни. Даже если не по диплому.
Он позвал Дарину.
Дарина вышла. Посмотрела на Ларису. И молча принесла ей чай. И плед.
— Садись, — сказала она. — Расскажешь.
Лариса прожила у них две недели. Потом уехала в хоспис.
Перед отъездом она сказала Дарине:
— Ты счастливее меня. Потому что тебя не бросили. Ты сама выбрала.
Дарина кивнула.
— Да.
_Семь лет брака._
Мирон перестал водить машину. Зрение.
Дарина научилась. В 50.
Сдала на права с третьего раза.
— Теперь я тебя вожу, муж, — сказала она. — Как в молодости. Только наоборот.
Они ездили в город. К врачам. К Антону. На рынок.
Однажды их остановил гаишник.
— Документы, гражданочка.
— Вот, — Дарина подала права и паспорт.
Гаишник посмотрел. На фамилию. На дату брака.
— Семь лет? Ого. И не разбежались?
— Нет, — улыбнулась Дарина. — Мы же не по любви. Мы по уму.
Гаишник козырнул.
— Счастливого пути.
_Восемь лет спустя. Мирону 61._
У него случился инсульт. Легкий.
Он лежал в больнице. Не говорил три дня.
Дарина сидела рядом. Держала его за руку.
На четвертый день он открыл глаза. И первое, что сказал:
— Ты… ты еще здесь?
— Дурак, — она заплакала. — Куда я денусь. Ты же мой.
Он попытался улыбнуться. Получилось криво.
— Кольцо… не снимай…
— Не сниму, — она показала руку. — Никогда.
_Девять лет спустя._
Они сидели на крыльце. Как в первый год.
Мирон ходил с тростью. Говорил медленно. Но говорил.
Дарина рисовала. Много. Выставку сделала в районном доме культуры. Назвала: «Муж».
Там было 20 картин. Он. Спящий. Он злой. Он с внуком. Он с кружкой.
— Зачем? — спросил он.
— Чтобы не забыть, — сказала она. — Каким ты был. И каким стал.
_Десять лет. Юбилей._
Антон привез огромный торт.
С надписью: «10 лет самой упрямой паре».
Собрались все. Соседи. Друзья. Врач из больницы.
Мирон встал. С трудом. Оперся на трость.
— Я… я хотел сказать, — начал он. — 10 лет назад я остался один. У ЗАГСа. Мне было 53. Позор.
Все замолчали.
— А потом я встретил ее, — он показал на Дарину. — Тоже брошенную. Злую. Испуганную.
Дарина покраснела.
— Мы расписались назло. Из злости.
— Да, — кивнул Мирон. — А прожили из любви. Не той, из фильмов. А тихой. Упрямой. Которая варит гречку. Которая чинит кран. Которая не уходит, когда плохо.
Он посмотрел на нее.
— Дарина. Спасибо. Что не ушла. Когда я стал старым. Больным. Беспомощным.
— А ты спасибо, — сказала она. — Что не умер. Когда я испугалась.
Они чокнулись. Чаем.
_После гостей._
Они остались одни.
Мирон сел на кровать. Устал.
Дарина села рядом.
— Страшно? — спросила она.
— Нет, — он взял ее руку. — Страшно было в 53. У ЗАГСа. А сейчас… сейчас спокойно.
— Я тоже, — она прислонилась к нему. — В 50 я думала, все. Конец. А оказалось — начало.
Они молчали.
За окном шумели яблони. Те самые, что посадил Мирон 7 лет назад.
— Знаешь, — сказал он. — Если бы Лариса пришла…
— Не говори, — перебила Дарина. — Она не пришла. Пришла я.
— Да, — он кивнул. — Пришла ты. И осталась.
Ночью Мирон умер. Тихо. Во сне.
Дарина проснулась от тишины.
Она не кричала. Не билась.
Она просто легла рядом. И обняла его. Холодного.
И прошептала:
— Спасибо, муж. За 10 лет.
_Похороны._
Пришли все.
Антон. Юля. Внук. Соседи. Врач. Даже гаишник тот.
Дарина стояла прямая. Без слез.
На пальце — два кольца. Мамино. И их общее.
Антон подошел.
— Мама… то есть… тетя Дара. Что теперь?
— Теперь, — она посмотрела на могилу. — Теперь я живу. Одна. Как он хотел.
_Год спустя._
Дарине 60.
Она живет в том же доме.
Рисует. Принимает гостей. Водит машину.
На стене — 21 картина. Последняя.
Там Мирон. Молодой. 53 года. В том самом костюме. Стоит у ЗАГСа. Один.
А за его спиной — она. 47 лет. Тоже одна.
И между ними — свет.
Подпись: «Начало
Иногда ее спрашивают:
— Дарина, а ты не жалеешь? Что 10 лет потратила на старика?
Она улыбается.
— Нет. Я 10 лет прожила. А не потратила.
В 53 остаться одному у ЗАГСа — позор.
В 60 остаться одной после 10 лет с ним — не страшно.
Потому что ты знаешь: тебя выбрали. До конца.
И этого хватает на всю оставшуюся жизнь.
*Конец.*