GOODKIRA

Cоветы для жизни в гармонии с природой и собой

Блоги

8.Делай аборт или убирайся! Я

«Делай аборт или убирайся! Я бесплоден!» — кричал муж. Он не знал, какую страшную тайну скрывает его мать

 

Я узнала, что беременна, в обычный вторник. Без свечей, без музыки, без красивого платья. Просто стояла в ванной с тестом в дрожащих руках и смотрела на две полоски, которые никак не хотели исчезать.

 

Восемь лет мы с Олегом ждали этого. Восемь лет анализов, врачей, таблеток, надежд и тихих слёз в подушку, чтобы он не слышал. Врачи говорили мне: «У вас всё в порядке, Марина, просто стресс». А про него говорили: «Тоже всё в порядке». Мы верили. Вернее, я верила.

 

В тот вечер я решила сделать ему сюрприз. Накрыла стол, приготовила его любимую утку, надела то самое синее бархатное платье из Парижа. Я положила тест в маленькую коробочку, перевязала её алой лентой и ждала, когда он вернётся с работы.

 

Он пришёл уставший, с запахом дождя и табака. Поцеловал меня в щёку, не глядя. Сел за стол. А когда открыл коробочку, лицо его изменилось так, будто кто-то выключил в нём свет.

 

Я ждала, что он закричит от радости. Что подхватит меня на руки. А он побледнел, сжал челюсти и тихо спросил:

 

— Чей это ребёнок, Марина?

 

Я засмеялась. Нервно. Глупо. Я думала, он шутит. Но он не шутил.

 

— Я спрашиваю, с кем ты нагуляла этого ублюдка?! — вдруг заорал он, опрокинув бокал с вином. Красное пятно поползло по белой скатерти, как кровь.

 

— Олег, ты с ума сошёл? — я вжалась в стул. — Я только с тобой…

 

— Не ври! — он швырнул коробочку в стену. — Я бесплоден! Слышишь? Я стерилен! Три года назад я сдал анализы у профессора Гроссмана, маминого знакомого. У меня азооспермия. Ноль шансов! А справку я подделал, чтобы тебя не расстраивать!

 

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Мой муж, мой любимый, спокойный, добрый Олег, стоял передо мной с перекошенным от ненависти лицом и кричал, что я его предала.

 

— Делай аборт или убирайся! — выплюнул он. — Я не буду воспитывать чужого ребёнка!

 

В ту ночь я не плакала. У меня просто не было слёз. Я собрала сумку, взяла документы и ушла. Не к подруге. Не к маме в деревню. Я ушла в никуда, в маленькую съёмную квартиру на окраине, которую нашла за час по объявлению. Потому что мне нужно было подумать. И потому что я боялась, что если останусь, он ударит меня. Не рукой. Словом. А слова бьют больнее.

 

На следующий день я пошла к своему врачу. Она посмотрела меня, послушала сердцебиение — шесть недель, малыш живой, всё хорошо — и тихо сказала:

 

— Марина, не делай глупостей. Если твой муж говорит, что он бесплоден, пусть сдаст анализы ещё раз. В другой лаборатории. Без мамы и без её профессора.

 

Эти слова застряли у меня в голове. Без мамы. Без её профессора.

 

Галина Петровна. Моя свекровь. Женщина, которая с первого дня нашего знакомства смотрела на меня как на пыль на своих дорогих туфлях. «Провинциалка», «бесприданница», «серая мышь». Она никогда не скрывала, что Олег достоин большего. Что я ему не пара. Что внуков она хотела бы от другой женщины — «из хорошей семьи», «с квартирой в центре», «с папой-профессором».

 

И вдруг три года назад она так забеспокоилась о внуках. Сама повела нас по врачам. Сама записала Олега к своему «старому другу» профессору Гроссману. Сама принесла нам потом «хорошие новости» — что у Олега всё отлично. А оказалось, что Олег всё это время знал страшную правду и молчал.

 

Или думал, что знал?

 

Я позвонила Олегу и сказала только одно:

 

— Сдай анализы ещё раз. В независимой клинике. Без мамы. Если ты и правда бесплоден, я уйду и никогда тебя больше не побеспокою. Но если ты не бесплоден…

 

Он долго молчал в трубку. Потом бросил: «Мне нечего доказывать» — и отключился.

 

Тогда я поняла, что должна разобраться сама. Не ради него. Ради ребёнка, который уже жил во мне и которого только что назвали ублюдком.

 

Я начала с малого. Я нашла в интернете профессора Гроссмана. Он давно на пенсии. Живёт за городом, в маленьком доме, почти никого не принимает. Я поехала к нему без предупреждения, с коробкой конфет и с фотографией УЗИ, где было видно маленькое сердечко.

 

Он долго смотрел на меня, потом на фотографию, потом вдруг заплакал. Старый человек, с седыми руками и уставшими глазами, заплакал, как ребёнок.

 

— Простите меня, — сказал он. — Я всю жизнь ношу этот грех. Галина меня заставила. Она пришла ко мне три года назад и сказала: «Если ты скажешь Олегу, что он здоров, эта девка тут же забеременеет. А я не позволю, чтобы мой сын связал свою жизнь с этой нищенкой. Скажи, что он бесплоден. Я заплачу. Я всё улажу».

 

Я села на стул, потому что ноги меня не держали.

 

— Вы… вы подделали анализ? — прошептала я.

 

— Да, — кивнул он. — Я взял чужой анализ. Анализ человека, который действительно не мог иметь детей, и выдал его за анализ Олега. Олег здоров. Он всегда был здоров. У него всё в порядке. Простите меня. Галина сказала, что если я откажусь, она расскажет всем, что мой сын — не мой сын, а её мужа… То есть… Ой, я запутался…

 

И тут он рассказал мне вторую тайну. Страшную тайну, которую скрывала Галина Петровна всю свою жизнь.

 

Оказывается, Галина Петровна в молодости не могла иметь детей. Её муж мечтал о сыне. И она, чтобы не потерять семью и статус, уговорила свою младшую сестру, бедную девушку из деревни, выносить ребёнка. Сестра согласилась. Родила мальчика. А Галина забрала его и выдала за своего. Сестре заплатили, отправили её далеко, запретили появляться. А профессору Гроссману, который принимал роды, заплатили, чтобы он молчал.

 

Олег — не родной сын Галины Петровны. Он сын её сестры, которую она всю жизнь прятала. И всю жизнь боялась, что правда всплывёт. Поэтому она так держалась за Олега, так контролировала его, так боялась, что он уйдёт к жене и создаст свою семью. Она боялась потерять единственного человека, которого считала своим.

 

А ещё она боялась, что если у нас появится ребёнок, Олег узнает правду. Потому что ребёнок будет похож не на Галину, а на свою настоящую бабушку. И тогда всё раскроется.

 

Я слушала и не могла поверить. Мой муж — не сын своей матери. А я восемь лет пила «витамины», которые мне каждый вечер заваривала Галина Петровна, когда приезжала к нам в гости. «Пей, Мариночка, это для женского здоровья, травки». А потом я перестала их пить, потому что уехала в командировку на две недели. И именно тогда забеременела.

 

Я не сразу поняла, что было в тех «травках». Но когда я отдала остатки пакетика, который случайно нашла у нас на кухне, на экспертизу, мне сказали: там был гормональный контрацептив в большой дозе. Она восемь лет травила меня, чтобы я не забеременела. Чтобы удержать сына при себе.

 

Я вернулась домой с этими бумагами и с настоящим анализом Олега, который я всё-таки заставила его сдать. Я подкараулила его у работы, сунула ему в руки конверт и сказала: «Открой. Здесь правда».

 

Он открыл. Прочитал. Побледнел. Перечитал ещё раз. Потом сел прямо на бордюр и закрыл лицо руками.

 

— Это… это правда? — спросил он. — Я могу иметь детей? Этот ребёнок — мой?

 

— Твой, — сказала я. — Наш. И профессор Гроссман всё подтвердил. И про твою маму… про Галину Петровну… тоже.

 

Он поехал к ней в тот же вечер. Я не пошла. Это был его разговор. Его боль. Его мама, которая оказалась не мамой.

 

Галина Петровна сначала кричала, что это всё ложь, что я всё выдумала, что я хочу разрушить семью. Потом, когда Олег показал ей документы, когда он позвонил Гроссману по громкой связи и тот всё подтвердил, она вдруг сникла. Села в кресло, стала маленькой, старой, жалкой.

 

— Я боялась тебя потерять, — прошептала она. — Ты был всем, что у меня было. Твой отец… он любил тебя, но меня он не любил. Он любил её. Твою настоящую мать. Я всю жизнь жила в страхе, что ты узнаешь и уйдёшь к ней. А потом появилась Марина. И я поняла, что ты уйдёшь к ней. И я решила… я решила, что лучше пусть у вас не будет детей. Тогда ты не уйдёшь. Ты останешься моим.

 

Олег стоял и смотрел на женщину, которую тридцать пять лет называл мамой. И не знал, что сказать.

 

— Мама… — наконец произнёс он. — Ты разрушила восемь лет нашей жизни. Ты заставила меня назвать моего ребёнка ублюдком. Ты заставила меня выгнать беременную жену из дома. Ты понимаешь, что ты сделала?

 

Галина Петровна плакала. Впервые за все годы я видела, как она плачет по-настоящему, а не для вида.

 

— Прости меня, — сказала она. — Я не хотела… Я просто не умею любить по-другому. Я всю жизнь только боялась.

 

Олег не простил её в тот вечер. Он ушёл. Пришёл ко мне в съёмную квартиру, встал на колени в коридоре и сказал:

 

— Марина, прости меня. Я дурак. Я поверил бумажке, а не тебе. Я поверил маме, а не сердцу. Я сказал тебе страшные слова. Я выгнал тебя. Если ты меня не простишь, я пойму. Но позволь мне хотя бы быть рядом с ребёнком. Позволь мне быть отцом.

 

Я смотрела на него и видела не того мужчину, который кричал «делай аборт». Я видела испуганного мальчика, которого всю жизнь обманывали. Которому родная мать лгала, чтобы удержать его. Который сам не знал, кто он.

 

Я не простила его сразу. Я не могла. Слишком больно было. Слишком страшно. Но я разрешила ему приходить. Помогать. Ходить со мной к врачу. Слушать, как бьётся сердце нашего малыша.

 

А Галина Петровна исчезла на месяц. Никто не знал, где она. А потом она пришла к нам сама. Без косметики, без дорогих серёг, в простом пальто. Принесла маленький вязаный костюмчик для малыша — она вязала его ночами, когда не могла спать.

 

— Я нашла твою настоящую маму, — сказала она Олегу. — Она жива. Она живёт в деревне, под Рязанью. Она всю жизнь ждала тебя. Она не брала у меня денег. Она просто хотела, чтобы у тебя была хорошая жизнь. Я запретила ей видеться с тобой. Прости меня. Если хочешь, поедем к ней вместе. Я скажу ей правду сама.

 

Мы поехали. Втроём. Олег, я, беременная, и Галина Петровна. В маленькой деревне нас встретила худенькая женщина с такими же глазами, как у Олега. Она посмотрела на него и заплакала. А он стоял и не мог пошевелиться. Потом он подошёл и обнял её. Впервые в жизни обнял свою настоящую мать.

 

— Я знала, что ты приедешь, — сказала она. — Я каждый день молилась за тебя. И за твою жену. И за вашего малыша.

 

В тот день что-то изменилось во всех нас. Галина Петровна впервые за много лет перестала бороться за контроль. Она просто сидела на лавочке рядом с сестрой и держала её за руку. Две сестры, которые всю жизнь были врагами из-за одного мужчины и одного ребёнка, вдруг стали просто двумя старыми женщинами, которые устали от лжи.

 

Олег познакомился с мамой. Настоящей. Он стал ездить к ней каждые выходные. Он привозил ей продукты, чинил крышу, слушал её рассказы о том, как она его носила, как пела ему колыбельные, как плакала, когда отдавала его сестре.

 

А наш малыш родился в срок. Мальчик. Три килограмма восемьсот грамм. С глазами Олега и с моим носом. Когда Олег впервые взял его на руки, он заплакал. И сказал:

 

— Прости меня, сынок. Я чуть не потерял тебя, потому что поверил в ложь. Больше никогда. Никогда я не позволю, чтобы кто-то решал за нас, как нам жить.

 

Мы назвали его Матвеем. В честь деда, которого Олег никогда не знал, но который, как оказалось, всю жизнь любил его и ждал.

 

Галина Петровна стала бабушкой. Не той властной, страшной бабушкой, которая подмешивала мне гормоны в чай. А тихой, доброй бабушкой, которая приходила к нам, вязала носочки, читала Матвею сказки и каждый раз, уходя, говорила: «Спасибо, что позволили мне остаться рядом».

 

Она так и не стала нам родной мамой. Но она стала человеком, который признал свою ошибку. А это, поверьте, дорогого стоит.

 

Сейчас Матвею уже два года. Он бегает, смеётся, разбрасывает игрушки по всей квартире. Олег работает, я вернулась на работу, но уже не так, как раньше. Мы живём в той же квартире, но в ней больше нет того страшного вечера с разбитым бокалом и криком «делай аборт». Мы сделали ремонт. Выбросили ту скатерть с пятном от вина. Купили новую. И каждый вечер мы садимся за стол и рассказываем сыну, что главное в семье — не анализы, не бумажки, не страхи. А правда. И любовь, которая не боится правды.

 

Иногда я смотрю на Олега, когда он укладывает сына спать, и думаю: а что было бы, если бы я тогда сделала аборт? Если бы я послушалась его и ушла? Не было бы ни Матвея, ни этой новой семьи, ни правды, которая наконец-то вышла наружу.

 

И я понимаю: та страшная тайна, которую скрывала его мать, разрушила нашу семью, но она же её и спасла. Потому что только после того, как ложь рухнула, мы смогли построить что-то настоящее.

 

Не бойтесь правды. Даже если она страшная. Потому что ложь — всегда страшнее.