5T. *Дыра в стене мужа*

*Дыра в стене*

Мы были женаты три года, когда мой муж вдруг попросил спать отдельно.

Это прозвучало так буднично, что я сначала даже не поняла.

Мы ужинали. Я сделала его любимую пасту с креветками. Он ел, смотрел в тарелку, а потом, не поднимая глаз, сказал:

— Даш, я хочу некоторое время спать один. В гостевой.

Я замерла с вилкой во рту.

— Что?

— Ну, мне надо высыпаться. Я плохо сплю. Ворочаюсь. Тебе мешаю. Давай так — временно.

Временно. Слово, от которого у женщин за три года брака начинает звенеть в ушах.

Я оцепенела. Потом начала плакать. Потом злиться. Я спрашивала — почему? Я что-то не так делаю? Я храплю? Я толстая? У тебя кто-то есть?

Он — мой Паша. Мой Паша, который три года носил меня на руках. Который вставал ночью, когда я болела, приносил чай. Который говорил, что я пахну солнцем. И вот он сидит и с абсолютно серьезным, чужим лицом говорит:

— Даш, не придумывай. Мне просто надо одному. Это не обсуждается.

И он ушел. Взял подушку, одеяло и ушел в маленькую гостевую комнату в конце коридора. Закрыл дверь на замок. На замок, понимаете?

Первую ночь я не спала вообще. Лежала в нашей огромной кровати одна и прислушивалась. За стеной — тишина.

Вторую ночь — то же самое. Он приходил с работы, целовал меня в щеку, как сестру. Ел ужин, мы смотрели телевизор, а в 22:00 он говорил: «Спокойной ночи» и уходил за свою дверь.

На третий день я начала сходить с ума.

В голове крутились самые страшные картинки. У него кто-то есть. Он разлюбил. Я ему надоела. У нас нет детей, и он винит меня — мы год пытаемся, не получается. Может, он там по ночам с кем-то переписывается? Может, смотрит порно? Может, он…

Подруги говорили разное. Мама сказала: «Мужику 32, кобель, ищи помаду на рубашке». Подруга Ира сказала: «Даш, это кризис трех лет, потерпи».

Я терпела две недели. Две недели я худела, не ела, плакала в ванной, чтобы он не слышал. А он становился все более замкнутым. Приходил позже. Утром выходил из своей комнаты уже одетый. Я ни разу не видела, что там внутри.

И однажды ночью, когда он сказал, что уезжает на сутки на объект — Паша работает прорабом, иногда уезжает — я решилась.

Я нашла на Авито мастера. Позвонила и сказала дрожащим голосом:

— Мне нужно просверлить маленькое отверстие в стене. Очень маленькое. С палец. В углу, у самого плинтуса. Чтобы… чтобы протянуть провод.

Мастер пришел, посмотрел на меня, как на дуру, но сделал. За 500 рублей. Маленькую, аккуратную дырочку в гипсокартоне, прямо на уровне пола, прикрытую шторой с моей стороны. С его стороны она выходила за шкафом. Её было не видно.

Ночью он вернулся. Сказал, что объект отменили. Я кивнула. Сердце колотилось, как будто я собиралась убить человека.

Он поужинал и, как обычно, в 22:00 ушел к себе. Щелкнул замок.

Я дождалась 12 ночи. В квартире стало темно и тихо. Я босиком, в одной ночнушке, на четвереньках подползла к стене. Отодвинула штору. Прижалась глазом к холодному отверстию.

Меня трясло. Я боялась увидеть там другую женщину. Боялась увидеть, как он смеется с кем-то по видеосвязи.

Я посмотрела. И едва не потеряла сознание прямо на месте.

В комнате мой муж был не один. Но там не было женщины.

Паша сидел на полу. На голом полу, в одних трусах и футболке. Свет от ночника падал ему на спину. И спина его была…

Я зажала рот рукой, чтобы не закричать.

Вся его спина, от шеи до поясницы, была покрыта страшными, бугристыми, красными шрамами. Как будто кожу сожгли и она заросла корявыми рубцами. Плечи, лопатки — все было изуродовано.

Я никогда не видела его спину. Никогда за три года. Он всегда занимался любовью в темноте, в футболке. Я думала — стесняется, что не качок. В баню не ходил — «не люблю». На море мы не ездили — «не хочу на пляже валяться». Я думала, это просто особенность.

А это были ожоги.

Он сидел и медленно, морщась от боли, мазал себя какой-то мазью из большой банки. Его руки дрожали. Потом он взял ингалятор и стал жадно вдыхать, как будто задыхался. Потом его начало трясти. Он схватился за голову и начал раскачиваться из стороны в сторону, беззвучно, как будто выл, но без звука.

А потом я увидела на кровати — раскрытый альбом. Наш свадебный альбом. И рядом — пачка бумаг. Даже через дырочку я разглядела — это были справки. Медицинские.

Я отползла от стены. Меня тошнило. Я доползла до ванной и там меня вырвало.

Я просидела на полу в ванной до двух ночи. А потом пошла и постучала к нему в дверь.

Он долго не открывал. Потом открыл — в футболке, бледный, потный.

— Что случилось? — испуганно спросил он.

Я посмотрела на него и сказала:

— Покажи мне спину.

Он побледнел еще сильнее. Схватился за косяк.

— Даша… ты… откуда…

— Я сделала дырку в стене. Я все видела, Паша. Все.

Он молчал секунд тридцать. А потом отошел от двери и сел на кровать. Закрыл лицо руками.

— Я не хотел, чтобы ты видела. Никогда.

И он рассказал.

В 19 лет, до меня, до армии, он работал на шабашке с отцом. Летом. Строили дачу. Там взорвался газовый баллон. Отец погиб на месте. А Паша… Паша горел. 40% тела. Спина, плечи. Его вытащили. Он полгода лежал в ожоговом центре. Ему делали пересадку кожи. Ему сказали, что он не жилец.

Он выжил. Но остался таким.

— Врачи сказали, что это на всю жизнь, — говорил он, не глядя на меня, в пол. — Кожа не тянется. Она чешется. Адски чешется по ночам. Особенно когда потею. Я должен мазать её три раза в день этой вонючей мазью. Она воняет. Я задыхаюсь от нее. У меня астма началась после ожога — легкие обожжены. По ночам у меня приступы. Я храплю, я хриплю, я чешусь, как собака, до крови. Я просыпаюсь в луже пота и крови от расчесов.

— Почему ты не сказал? — прошептала я.

— А что бы ты сказала? — он горько усмехнулся. — Когда мы познакомились, ты была такая красивая. Ты сказала, что я — самый красивый мужчина, которого ты видела. Я боялся, что если ты увидишь… ты уйдешь. Я так хотел быть нормальным. Хоть три года. Хоть немного побыть просто Пашей, а не обгорелым.

— А почему сейчас ушел спать отдельно?

— Потому что стало хуже, — сказал он. — Последний месяц. Обострение. Врач сказал — возможно, надо снова ложиться на пересадку. Кожа трескается. Я по ночам кричу. Не от боли — от зуда. Я не хотел, чтобы ты видела, как я, взрослый мужик, вою и чешу спину до мяса. Я не хотел, чтобы ты нюхала эту мазь. Я не хотел, чтобы ты боялась меня трогать. Я думал… я думал, что так ты хоть будешь меня любить. На расстоянии.

Он сидел и плакал. Мой большой, сильный Паша, который таскал мешки с цементом, сидел на кровати и плакал, как мальчик.

Я подошла. Встала перед ним на колени. И задрала ему футболку.

Он дернулся, хотел оттолкнуть, но я держала крепко.

Я увидела вблизи. Это было страшно. Красные, натянутые, блестящие рубцы. Местами потрескавшиеся, с сукровицей.

И я… я наклонилась и поцеловала его в самый страшный рубец на лопатке.

Он вздрогнул всем телом.

— Даша, не надо, там…

— Тише, — сказала я. — Тише, мой хороший.

Я взяла его банку с мазью.

— Ложись на живот. Я сама намажу.

— Она воняет…

— Плевать. Ложись.

Он лег. Я стала мазать. Аккуратно, кончиками пальцев. Он дрожал, но потом затих. Его мышцы, всегда такие напряженные, расслабились.

— Чешется? — спросила я.

— Да… — прошептал он.

— Почесать?

— Нельзя… расчешу…

— А если я легонько? Ногтями? Как в детстве мама чешет?

Он кивнул. Я стала чесать — очень нежно, вокруг рубцов, не задевая трещинки. Он застонал — от облегчения.

Мы так пролежали час. Я мазала, чесала, целовала его плечи.

— Паша, — сказала я. — Ты дурак. Самый большой дурак на свете. Ты думал, что я люблю тебя за спину без шрамов? Я люблю тебя, потому что ты мой. Со всеми шрамами. Ты должен был мне сразу показать.

— Я боялся, что ты не сможешь иметь от меня детей… что это наследственное… что я урод…

— Урод? — я засмеялась сквозь слезы. — Ты — мой герой. Ты выжил в огне. Ты понимаешь? Ты горел и выжил. А я три недели думала, что ты мне изменяешь с какой-то секретаршей.

Он повернулся ко мне. Посмотрел в глаза.

— Прости меня, — сказал он. — Я просто не хотел быть тебе противен по ночам.

— А теперь слушай меня, — сказала я твердо. — Завтра мы идем к твоему врачу. Вместе. Слышишь? Вместе. И больше никаких отдельных комнат. Никогда. Если ты будешь чесаться — я буду чесать тебя. Если ты будешь хрипеть — я буду держать ингалятор. Если ты будешь вонять мазью — мы откроем окно. Но ты будешь спать со мной. В нашей кровати. Понял?

Он кивнул и вдруг обнял меня так крепко, что у меня хрустнули кости.

— Я так устал спать один, Дашка… Так устал…

В ту ночь мы спали вместе. Впервые за месяц. Я проснулась три раза от того, что он чесался и тихо стонал во сне. Я не будила его. Я просто клала руку ему на спину и гладила. И он успокаивался.

Через неделю мы были у врача. Да, обострение. Да, нужна госпитализация на две недели на пересадку. Я легла с ним. В ожоговое отделение. Я училась там его перевязывать.

Дырку в стене мы заделали. Вместе. Он смеялся и говорил: «Ну ты и шпионка, Дашка. Джеймс Бонд».

А я отвечала: «Я не шпионка. Я жена. И если мой муж закрывает от меня дверь — я сделаю дырку в стене. Потому что за этой дверью — мой муж. И я должна знать, что с ним».

Мы женаты теперь уже пять лет. У нас до сих пор нет детей — врачи говорят, что из-за ожогов и лекарств у Паши проблемы, но мы лечимся. И теперь мы лечимся вместе.

А спину его я теперь знаю наизусть. Каждый шрам. И каждый из них я целую перед сном.

Потому что это не уродство. Это карта того, как он выжил, чтобы встретить меня.