После свадьбы маму сразу пропишем у тебя,

— После свадьбы маму сразу пропишем у тебя, — обронил жених. Через неделю свадьбы уже не было.

За восемь дней до свадьбы Софья выяснила, что главной проблемой их будущего брака был вовсе не дядя Геннадий.

Хотя еще пять минут назад именно он казался стихийным бедствием семейного масштаба.

Они с Леонидом сидели в небольшом кафе возле банкетного зала, куда заехали после работы окончательно утвердить рассадку гостей. На столе лежала распечатанная схема, рядом стояли две остывшие чашки капучино, а Софья двигала карточки с фамилиями родственников так сосредоточенно, будто от этого зависел мир во всем мире.

— Геннадия к твоей тете Люсе нельзя, — сказала она. — Они на папином юбилее из-за межи на даче чуть не подрались. Тетя Люся до сих пор помнит, как он ей сказал «у тебя помидоры как у колхозницы».

— Тогда к моему начальнику отдела.

— Ты хочешь, чтобы после первого тоста твой начальник узнал всю правду про ленточный фундамент и про то, что ты в детстве падал в выгребную яму у Геннадия на даче?

Леонид задумался.

— Согласен. Начальника жалко. Давай его к молодежи.

Они переставили дядю Геннадия к двоюродным племянникам, которые все равно будут в телефонах сидеть. Потом еще минут десять решали, кого посадить рядом с бабушкой Софьи, которая плохо слышала и поэтому переспрашивала исключительно самые неудобные фразы, вроде «А когда деточки?» на весь зал.

Наконец Леонид откинулся на спинку стула, довольный.

— Всё. С гостями решили. Осталась ерунда. Бытовуха.

— Какая бытовуха? — Софья уже собирала карточки в стопку.

Он взял карточку Геннадия, повертел в руках и совершенно буднично, между делом, как будто говорил «надо не забыть купить салфетки», сказал:

— После свадьбы маму сразу пропишем у тебя.

Софья сначала даже не подняла головы. Рука продолжала двигать карточку.

— Кого?

— Маму.

— Какую маму?

Леонид рассмеялся, искренне, по-доброму.

— Сонь, у меня их, по-твоему, целый гарем? Мою маму. Римму Павловну.

Софья подняла голову. Медленно.

— А почему мы должны прописывать Римму Павловну у меня?

— Ну как почему? Она квартиру продает. Я же тебе рассказывал.

Про продажу квартиры он действительно говорил. Римма Павловна жила одна в однокомнатной хрущевке на втором этаже, в доме без лифта. Дом хороший, кирпичный, район тихий, но ей хотелось переехать к сестре в другой район, в новостройку, где лифт, просторная кухня и рядом поликлиника.

Покупателя она нашла быстро. Внесла задаток за новую квартиру, но сделка по покупке новой еще не была закрыта — там была цепочка из трех квартир.

— И при чем здесь моя квартира? — спросила Софья очень спокойным голосом. Слишком спокойным.

— Ей регистрация нужна. Постоянная. Пока она между квартирами. Чтобы пенсия, поликлиника, все дела не слетели. А то выпишется из старой — куда? На улицу? Так нельзя.

— Это понятно. Непонятно, при чем здесь моя квартира.

Леонид слегка нахмурился. Он явно не ожидал такого вопроса. В его картине мира все было логично.

— Сонь, мы через восемь дней женимся. Мы будем семья. Твоя квартира — это уже наша квартира. Ну почти. Юридически твоя, фактически — наша.

— Интересная математика, — сказала Софья. — А твоя студия тогда что? Тоже наша?

Леонид — вот тут он напрягся.

Четыре года назад от бездетного дяди ему досталась студия 27 квадратов у метро «Ботанический сад». Он сделал там косметику и сдавал за 38 тысяч молодой паре айтишников. Квартирой он очень гордился. Любимая фраза: «Вот что значит пассивный доход. Деньги должны работать, пока ты спишь».

— Моя студия — это другое. Это инвестиция, — сказал он, как отрезал.

— А моя трешка — не инвестиция?

— Твоя трешка — это место, где мы живем. Большая, просторная. Одной пропиской больше, одной меньше — какая разница? Места же не занимает.

Софья кивнула. Медленно, будто запоминая каждое слово.

— Поняла. Значит, твоя квартира — это инвестиция, которую нельзя трогать. А моя квартира — это место, где места много, и можно прописывать кого угодно. Так?

— Сонь, ну не передергивай. Там же люди живут в студии. Хорошие ребята, платят вовремя. Зачем их пугать пропиской чужого человека? Они могут съехать.

— А я не могу съехать? — усмехнулась Софья. — Я же хозяйка, я же тут живу. Мне, значит, не страшно?

— Да что ты такое говоришь? Мама же не будет с нами жить! Ей только штамп нужен! Бумажка! Что тебе жалко бумажки?

— Мне не жалко бумажки, — сказала Софья. — Мне жалко, что ты распоряжаешься моей бумажкой без меня.

— Я не распоряжаюсь! Я предлагаю!

— Нет, Леня. Ты не предлагаешь. Ты сообщаешь. Это разные глаголы.

Он потянулся к ее руке, но она убрала руку.

— Хорошо, — сказал он, меняя тактику на более мягкую. — Давай так. Я прошу. Сонечка, пожалуйста, давай пропишем маму у тебя на пару месяцев. Ну максимум на полгода. Пока она новую квартиру не купит. Тебе это ничего не стоит.

— Мне это стоит права решать, кто прописан в моей квартире.

— Это моя мама!

— А это моя квартира, — сказала Софья. — Которую я купила за 7 лет до тебя. Ипотеку за которую я выплатила сама, когда ты еще даже не знал, как меня зовут. И которую я не собираюсь превращать в паспортный стол для твоей семьи.

Леонид вспыхнул.

— Значит, вот как ты заговорила? Моя квартира? То есть мы еще не поженились, а ты уже делишь на мое-твое?

— Это ты начал делить. Ты решил, что твое — трогать нельзя, а мое — можно. И даже не спросил. Ты когда маме пообещал?

Леонид отвел глаза.

— Ну… с месяц назад.

— Месяц назад ты пообещал моей квартирой распорядиться?

— Я сказал, что вопрос решим.

— Ты сказал: «После свадьбы маму сразу пропишем у тебя». Это не «решим». Это ты уже решил. Где я в этом решении?

Повисла тишина. Официантка принесла счет, почувствовала напряжение и быстро ушла.

Леонид попытался зайти с козыря:

— Слушай, может, мы не будем ссориться за неделю до свадьбы из-за какого-то штампа? У нас торт заказан, ведущий, платье твое… Ты хочешь все отменить из-за прописки?

Софья посмотрела на него долго. И в этот момент она увидела не жениха, а будущего мужа. Человека, который будет каждый раз решать за нее. Прописывать маму, потом сестру, потом продавать ее квартиру, потому что «нам нужна побольше, а твоя — инвестиция, давай ее сдадим».

И она сказала фразу, которую потом пересказывала подругам, и они аплодировали:

— Леня, я не хочу отменять свадьбу из-за прописки. Я хочу отменить свадьбу из-за того, что ты считаешь мою квартиру своей, а свою — только своей. Свадьбы не будет.

Он рассмеялся. Нервно.

— Сонь, ты шутишь? Из-за такой ерунды?

— Это не ерунда. Это — проверка. Ты ее не прошел.

Она встала, взяла сумку, оставила на столе половину денег за кофе.

— Карточки с гостями забери. Отдай маме. Пусть она рассаживает, раз она теперь у нас прописана.

И ушла.

Через неделю свадьбы уже не было. Точнее, была. Но без жениха.

Софья не стала отменять банкетный зал — там был невозвратный депозит 80 тысяч. Она позвонила всем гостям и сказала: «Свадьбы не будет, но будет вечеринка в честь того, что я не вышла замуж за идиота. Приходите, торт все равно оплачен».

Пришли почти все. Даже дядя Геннадий. Он, кстати, сказал тост: «Сонька, ты правильно сделала. Мужик, который путает твою квартиру со своей, потом и твою жизнь со своей перепутает».

Бабушка Софьи, которая плохо слышала, переспросила: «Что, уже развелись? Быстро вы!» И все засмеялись.

Леонид звонил первые три дня. Сначала с претензиями: «Ты опозорила мою маму!». Потом с уговорами: «Ну давай пропишем ее у меня в студии, хорошо, ты права». Потом с угрозами: «Ты пожалеешь, тебе уже 34, кто тебя еще возьмет с квартирой и таким характером».

Софья заблокировала его. А потом пошла к юристу и составила брачный договор на будущее — на всякий случай. Пустой бланк, где первым пунктом написала: «Моя квартира — моя. Твоя квартира — твоя. Прописка — только по обоюдному согласию, оформленному письменно».

Римма Павловна в итоге прописалась у сестры. Ничего страшного не случилось. Пенсия не слетела, поликлиника не потерялась. Оказалось, можно было и так. Просто Леониду было удобнее решить вопрос за счет Софьи, а не за счет своей «инвестиции».

Студию он, кстати, через два месяца продал. Потому что «инвестиция» оказалась с плесенью на балконе и с соседями, которые затопили. И деньги вложил в новую машину. Которую через полгода разбил.

А Софья? Софья живет в своей трешке одна. Нет, не одна — с котом, которого завела на следующий день после несостоявшейся свадьбы. Назвала его Геннадием, в честь дяди. Кот тоже не любит, когда его трогают без спроса.

Иногда она вспоминает ту фразу в кафе и думает, как хорошо, что он сказал ее именно так — буднично, между дядей Геннадием и тортом. Потому что если бы он сказал это после свадьбы, разводиться было бы дороже. И торт бы уже съели.

А так — торт съели гости, а квартира осталась ее. И штамп в паспорте — тоже только ее. Без лишних прописанных.

И знаете, что самое смешное? Через полгода Софья встретила другого мужчину. Он, когда узнал, что у нее своя квартира, сказал: «Круто. Ты молодец. Я тоже хочу свою купить, коплю». И ни разу не спросил, можно ли прописать у нее маму.

Потому что нормальные люди сначала спрашивают, можно ли снять обувь в прихожей. А не сразу — можно ли прописать маму в квартире.

И Софья поняла, что замуж она все-таки выйдет. Только не через восемь дней. А тогда, когда жених будет приходить со своей зарядкой, а не со своей мамой в виде прописки.

И дядю Геннадия на ту свадьбу она обязательно посадит рядом с начальником. Пусть расскажет про фундамент.