Своего байстрюка в мою хату не заводи!»
«Своего байстрюка в мою хату не заводи!» — отрезала Наталья Павловна и перегородила калитку, широко раскинув руки, будто крестом.
Оксана замерла на месте и еще крепче стиснула маленькую ладонь сына в теплой, штопаной варежке. Пальцы у нее онемели не от мороза, а от стыда. Позади нее стоял Дмитрий — в солдатской шинели, без шапки, снежинки таяли на его коротко стриженом затылке, молчаливый и бледный, как сама зима.
Случилось это в декабре сорок девятого года, в Василькове — маленькой деревеньке за рекой, напротив большого села Драбов. Васильков — это десять дворов, кривая улица да ферма. Дмитрий Карелин, младший сын Натальи Павловны, привел к матери будущую жену. Только пришла невеста не одна: рядом с ней топтался, прячась за ее юбку, четырехлетний Артёмка в пальтишке, перешитом из шинели.
— Мама, — твердо, но тихо произнес Дмитрий, и голос его сорвался. — Я женюсь на Оксане. Все уже решено. Распишемся после Нового года. И мальца усыновлю. Он теперь Карелин будет.
— Решено, значит… — Наталья Павловна даже головы к сыну не повернула. Она смотрела только на Оксану, и взгляд ее был как раскаленная кочерга. — На распутнице с довеском жениться надумал? Ты в своем уме, Димка? Ступай, Оксанка, обратно, откуда явилась. Туда, к реке, в свою собачью конуру. А ты, Димка, в дом иди. Нечего мать перед людьми на морозе срамить! Я тебе городскую найду, чистую!
И калитка, тяжелая, дубовая, хлопнула почти перед самым лицом мальчишки. Артёмка вздрогнул и заплакал, беззвучно, привыкши плакать беззвучно.
Оксане тогда было двадцать четыре года. А выглядела на все тридцать. Выросла она сиротой у бабушки; та умерла еще в тридцать девятом, и с тех пор девушка жила одна в низенькой, покосившейся избушке у самой реки, где весной вода заходила прямо в сени. На ферме она ухаживала за телятами — работа грязная, тяжелая, никто другой не шел. Осенью сорок пятого, через полгода после Победы, родила сына.
Замужем Оксана никогда не была, а в свидетельстве о рождении Артёма, которое сельсовет выписал с неохотой, напротив слова «отец» стояла жирная, позорная прочерка.
Кто был отцом ребенка, она не открывала никому: ни подругам, ни председателю, который вызывал ее и грозил выселением за аморальный образ жизни, ни соседке через плетень, бабе Кате. Женщины в Василькове четыре года судачили, перебирали догадки и напридумывали всякого — и что от немца, который в сорок третьем тут стоял два дня, и что от заезжего шофера, и что от самого председателя. Оксану за глаза называли гулящей, Артёма — байстрюком, нагулянным, и с той поры ни один деревенский парень уже не смотрел на нее по-доброму, только с сальной ухмылкой в темноте.
На ферме доярки брезговали пить из её кружки, отодвигали ее подойник. В клуб она не ходила, на вечерки ее не приглашали. Рубашонки сыну Оксана перешивала из собственных старых юбок, а вечерами, уложив мальчика спать на печку, садилась у окна и долго глядела в чёрную пустоту за стеклом, где выла река. Порой она вставала, тянулась к божнице в красном углу, нащупывала что-то за старой иконой Казанской Божьей Матери и тут же отдёргивала пальцы, словно обожглась, и начинала плакать.
Наталью Павловну Карелину в Василькове уважали и боялись. Рано овдовев еще в тридцать втором, она одна, без мужика, подняла двоих сыновей, держала хату в такой чистоте, что половицы скрипели от белизны, а словом могла полоснуть не хуже ножа. Старший, Артём, был для неё главным светом, гордостью, ее ненаглядным. В горнице на стене, в резной рамке, висели две его фотографии: на одной он уже взрослый, в гимнастёрке, с медалью «За отвагу», на другой — четырёхлетний малыш с пухлыми щечками, снятый ещё до войны в районном фотоателье в Драбове. Младшего, Димку, она любила, но по-другому, строго, держала в кулаке.
Артём ушёл на фронт в сорок третьем, семнадцатилетним мальчишкой, приписав себе год. Пропал без вести в самом конце войны, 28 апреля сорок пятого, под Берлином, у Зееловских высот. Матери пришли две скупые строчки на серой бумаге: «Ваш сын гвардии рядовой Карелин Артём Федорович пропал без вести». Но Наталья Павловна в смерть первенца не верила. Не верила и всё. Она ждала. Всю любовь и нерастраченную материнскую гордость она перенесла на его память, молилась на его фото, а младшего, Дмитрия, держала еще строже, не позволяя ни шагу ступить без её воли, чтобы и его не забрала война или какая-нибудь вертихвостка.
Дмитрий отслужил три года и вернулся осенью сорок девятого — возмужавший, молчаливый. И назло матери и всем деревенским сплетням он стал ходить к Оксане на реку. Сначала просто помогал — поправить крышу, которая текла, наносить воды из проруби, наколоть дров, потому что у нее не было мужика в доме. Потом стал сидеть у нее вечерами, чинить Артёмке игрушки из деревяшек. А вскоре объявил, что распишется с ней и назовёт Артёмку своим сыном. Потому что полюбил. Вопреки всему.
В тот декабрьский вечер после отповеди у калитки Дмитрий не пошёл в хату за матерью. Он посмотрел на ее спину в проеме двери, потом на Оксану, которая стояла, опустив голову, и на мальчишку, который уже не плакал, а только шмыгал носом. Он молча взял Оксану за ледяную руку, подхватил мальчишку на плечи и ушёл с ними в продуваемую ветрами, холодную избушку у реки. И остался там жить.
Прошел месяц. В деревне стояли лютые крещенские морозы, такие, что птицы замерзали на лету. Река трещала. Наталья Павловна жила одна в своей большой, сытой хате, где в печи всегда был горячий хлеб, а в сенях — сало и картошка. И изо дня в день она подкармливала свою обиду и гнев на «наглую сироту», которая увела ее Димку в нищету. Соседки приходили, поддакивали: «Правильно, Павловна, нечего байстрюков в род пускать».
Но в один из январских вечеров, когда ветер выл так, что страшно было выйти во двор, четырехлетний Артёмка тяжело заболел. С утра он был вялый, а к вечеру у него поднялся страшный, сухой жар. Сорок. Мальчик метался в бреду на горячей печке, губы потрескались, и беспрестанно звал: «Папа! Папа Дима!»
Дмитрий, бледный от страха, побежал за фельдшером в соседнее село Драбов через заснеженную реку, по льду, рискуя провалиться. Это семь километров в метель. А Оксана осталась одна у постели угасающего сына. Она прикладывала ему к голове тряпки, смоченные в ледяной воде, плакала, молилась.
Жар не спадал. Мальчик начал синеть и задыхаться — это был круп, страшная детская болезнь, от которой тогда умирали за ночь.
В отчаянии, не зная, к кому ещё обратиться за помощью, Оксана вспомнила, что Наталья Павловна — единственная в Василькове, кто знает травы, кто выхаживал всех детей в войну, когда не было врачей. И у нее был сундучок с сушеным липовым цветом, малиной, и самое главное — с нутряным жиром и какой-то мазью, от которой отходила мокрота.
Оксана, в чем была — в одной кофте, без платка, — бросилась к той, которую боялась больше всего на свете. Она бежала по сугробам, проваливаясь по колено, к большой хате Карелиных, которая светилась окнами.
Она прибежала и дрожащими, обмороженными руками постучала в окно и, упав на колени прямо в сугроб под окном, закричала, срывая голос:
— Наталья Павловна, спасите! Христом Богом прошу! Он сгорает! Он умирает! Сделайте что-нибудь, вы же всё умеете! Не дайте ему умереть, он же дитя невинное!
Наталья Павловна вытерла руки о фартук, долго, очень долго смотрела на заснеженную фигуру за окном — на девчонку, которую только что называла распутницей. В ее глазах боролись злость, гордыня и что-то еще, материнское, старое.
А затем молча, не говоря ни слова, накинула огромный тулуп, взяла свой заветный сундучок с целебными травами, с банками, схватила крынку с молоком и шагнула на мороз, в метель.
Она шла тяжело, проваливаясь, но быстро. Вошла в избушку Оксаны — там было холодно, печка почти потухла, потому что Оксана забыла подбросить дров.
Наталья Павловна не стала ни ругаться, ни причитать. Она скинула тулуп и стала командовать:
— Кипяток ставь! Быстро! Полотенце неси! Жир топи!
Она раздела мальчика, растерла его грудь и спинку вонючим, но горячим барсучьим жиром, обложила его горячими тряпками с запаренной травой, заставила дышать над паром от картошки с содой. Она поила его горячим молоком с медом и маслом маленькими ложечками, не давая заснуть.
— Дыши, милый, дыши! — шептала она ему, и голос ее дрожал. — Давай, родненький, давай!
Оксана стояла в углу и смотрела, как эта суровая, жесткая женщина борется за жизнь ее сына, чужого для нее, байстрюка.
К утру жар спал. Мальчик пропотел и заснул спокойно, ровно дыша. Круп отступил.
Наталья Павловна сидела на табуретке, уставшая, мокрая от пота, и гладила его по головке. И тут она заметила.
Мальчик во сне откинул руку. На плече, почти у самой шеи, у него было большое, темное родимое пятно, в форме полумесяца.
Наталья Павловна замерла. Побледнела. Рука ее задрожала.
Она видела это пятно. Точно такое же пятно было у ее старшего сына, Артёма. У ее Тёмушки. На том же самом месте. Она сама его целовала, когда он был маленьким.
— Оксана, — прошептала она, не своим голосом. — Откуда у него это? Кто его отец?
Оксана, которая сидела на полу, подняла на нее опухшие от слез глаза. И поняла, что больше молчать нельзя. Что пришло время.
Она встала, подошла к божнице в красном углу, дрожащей рукой достала из-за иконы маленький, пожелтевший, сложенный вчетверо листок бумаги и протянула его Наталье Павловне.
— Читайте…
Наталья Павловна развернула листок. Это была записка, написанная карандашом, почти стершимся.
“Дорогая Оксанушка, если ты читаешь это письмо, значит меня уже нет. Прости меня, что не могу на тебе жениться сейчас. Мама не позволит, а я должен идти на фронт. Я люблю тебя. Береги нашего ребеночка. Если будет сын, назови Артёмом, в честь меня. Твой навеки, Артём Карелин. Февраль 1945”.
Внизу была приписка: “Передай маме, что я погиб за Родину и что я люблю ее”.
Наталья Павловна села. Листок выпал у нее из рук.
— Артём… — прошептала она. — Мой Артёмка…
Оксана заплакала и заговорила быстро, сбивчиво, то, что держала в себе пять лет:
— Он приезжал в сорок пятом зимой, на три дня, после ранения, перед отправкой в Германию. Он зашел ко мне. Бабушка уже умерла, я одна была. Он сказал, что любит меня давно, еще со школы, но боялся вам сказать, потому что я сирота, бесприданница. Он сказал, что после войны заберет нас. А потом… потом пришло извещение… Я боялась вам сказать, Наталья Павловна, вы бы меня прокляли, сказали бы, что я вру, что хочу в ваш род влезть… Я боялась…
Наталья Павловна сидела и плакала. Впервые за пять лет она плакала по-настоящему, не сухими, злыми слезами обиды, а слезами матери, которая потеряла сына.
— Почему ты молчала, дура… — шептала она Оксане, но уже без злобы. — Почему ты молчала, дочка…
Она посмотрела на спящего мальчика. На своего внука. На Артёма Артёмовича Карелина. Вылитого своего отца.
— Внучек… — она наклонилась и поцеловала его в горячий лобик, туда, где было родимое пятно. — Кровиночка моя…
В этот момент дверь избушки с грохотом открылась. На пороге стоял Дмитрий с фельдшером, оба в снегу, запыхавшиеся.
— Мама? — Дмитрий остолбенел, увидев мать у постели Артёмки.
Наталья Павловна встала. Она подошла к младшему сыну, посмотрела ему в глаза и вдруг низко, в пояс, поклонилась Оксане.
— Прости меня, Оксана. Прости дуру старую. За все слова поганые прости. За байстрюка… Господи, внука родного байстрюком назвала…
Она повернулась к Дмитрию:
— Димка, сынок… Это не твой брат… Это твой племянник. Это Артёмкин сын. Старшего моего, Артёма. Понял?
Дмитрий стоял, ничего не понимая, переводя взгляд с матери на Оксану.
Наталья Павловна взяла спящего Артёмку на руки — легко, как будто он ничего не весил — и сказала твердо, тем самым голосом, которым когда-то командовала всей деревней:
— Всё. Хватит. Собирайте вещи. Какие есть. Идём домой. В мою хату. Все вместе. Хватит в этой дыре мерзнуть. Мой внук должен жить в тепле. И ты, Оксана, теперь мне дочь. Старшая. Поняла? А ты, Димка, — она посмотрела на младшего сына, — а ты, если хочешь, женись на ней. Я теперь благословляю. Ты ему хорошим отцом будешь. Артём бы хотел так.
Оксана разрыдалась и упала на колени, обняв ее ноги.
— Вставай, дочка, вставай, пол холодный, — подняла ее Наталья Павловна. — Пойдем. Печь у меня натоплена. Щи горячие. Внука кормить надо.
И они пошли через метель, через реку, вчетвером — впереди Наталья Павловна с внуком на руках, за ней Оксана, а сзади Дмитрий с сундучком и фельдшером, который так ничего и не понял, но понял главное — мальчик будет жить.
Через неделю в Василькове уже не шептались. Когда Наталья Павловна вышла на улицу с Артёмкой на руках и сказала громко, на всю деревню: “Знакомьтесь, мой внук, Артём Артёмович Карелин, сын моего старшего сына, героя”, — все замолчали. И никто больше никогда не посмел назвать его байстрюком.
А весной Дмитрий и Оксана расписались. Дмитрий, как и обещал, усыновил Артёмку. И стал ему самым лучшим отцом на свете.
На стене в горнице у Натальи Павловны теперь висело три фотографии: взрослый Артём в гимнастерке, маленький Артём до войны и новый снимок — четырехлетний Артёмка, ее внук, в новой рубашонке, которую она сама ему сшила. И все трое были похожи друг на друга как три капли воды, с одним и тем же родимым пятном-полумесяцем на плече.
И когда кто-то спрашивал, чей это мальчик, Наталья Павловна гордо отвечала:
— Мой. Карелинский. Кровь от крови.
