Питайся на свои деньги, оборванка, а у меня

— Питайся на свои деньги, оборванка, а у меня не проси! — заявил муж. Но через день он пожалел об этих словах

Пакеты были тяжелые. Марина несла их от остановки сама — четыре штуки, два в каждую руку, веревочные ручки врезались в ладони так, что к подъезду она добралась с красными полосами поперек пальцев. Гречка, масло, картошка, куриные бедра по акции, кефир, хлеб, немного яблок — дочке. Все это она купила на свои деньги. На те четыре тысячи, которые ей перевела сестра в долг до зарплаты.

В лифте она поставила пакеты на пол и помассировала ладони. Лифт дергался и гудел — давно просили управляющую компанию починить, давно обещали, ничего не менялось. Она смотрела на свое отражение в мутном зеркале лифтовой кабины. Пальто чуть перекосилось на левое плечо. Волосы намокли под мокрым снегом — она шла от остановки без зонта, потому что зонт она забыла утром, а возвращаться было некогда.

Ничего. Дошла.

Геннадий сидел на кухне. Пил чай, листал телефон. Даже не поднял голову, когда она вошла и начала громыхать пакетами у холодильника. На нем были домашние штаны и старая футболка с каким-то логотипом — он пришел с работы, переоделся, сел и с тех пор, судя по всему, не двигался.

— Что купила? — спросил он, не отрываясь от экрана.

— Все по списку. Гречка, масло, куры, кефир. Яблок взяла Аленке.

— На какие деньги?

Марина помолчала. Поставила последний пакет на пол.

— Оля одолжила. До пятнадцатого.

Геннадий наконец посмотрел на нее. Посмотрел так, как смотрят на что-то неприятное — с легким прищуром, с опущенными уголками губ. Она знала этот взгляд. Он появился у него в последние года три — раньше такого не было.

— Значит, у сестры просишь теперь.

— Гена, в доме не было еды. Совсем не было — вчера вечером ела гречку с солью, потому что больше не осталось ничего.

— У меня спросила бы.

Марина молчала. Она прекрасно знала, что было бы, если бы она спросила. Неделю назад она попросила тысячу двести на зимние сапоги дочери — старые уже совсем расклеились, подошва отходила на правом, и Аленка приходила из школы с мокрым носком. Геннадий сказал, что она транжира, что сапоги можно было купить еще летом, пока было дешевле, что он не банк и не обязан затыкать все дыры, которые она сама и проделывает своей бесхозяйственностью. Потом ушел в спальню и закрыл дверь.
— А что я должен был тебе сказать? — он отхлебнул чаю. — Что я на все готов? Что я дойная корова? Ты работаешь? Работаешь. Получаешь? Получаешь. Вот и питайся на свои деньги. А у меня не проси. Оборванка.

Слово упало тяжело. Оборванка.

Марина замерла с пакетом кефира в руке. Кефир был холодный.

— Что ты сказал?

— То, что слышала. Питайся на свои деньги, оборванка, а у меня не проси! Надоело. Я прихожу домой — ты вечно что-то просишь. Деньги, деньги, деньги. У меня их нет для тебя. Хочешь жрать — иди заработай.

Он встал, взял свою кружку и пошел в комнату. Включил телевизор погромче. Новости. Про санкции, про курс.

Марина осталась на кухне. Одна. С четырьмя пакетами на полу. С красными полосами на ладонях.

Она не заплакала. Странно, но слез не было. Было тихо и пусто в груди, как будто кто-то выключил свет.

Она разложила продукты. Гречку — в банку. Масло — в холодильник. Курицу — в морозилку, половину сразу в кастрюлю на суп для Аленки. Яблоки помыла и положила на стол, красивой горкой. Дочке.

Аленке было девять. Она сидела в своей комнате, делала уроки и старалась не слушать. Она все слышала. Дети всегда все слышат, даже когда делаешь вид, что не слышат.

— Мам, ты пришла? — крикнула она из комнаты.

— Пришла, солнышко. Я тебе яблочек купила. И йогурт. Иди поешь.

Девочка прибежала, схватила яблоко, посмотрела на мать.

— Мам, а ты чего грустная?

— Устала, зай. Немножко устала. Ноги гудят.

Она не сказала дочери про оборванку. Зачем.

Ночью Марина не спала. Лежала рядом с храпящим Геннадием и смотрела в потолок. На потолке была трещина — от угла к люстре. Давно надо было замазать, но все откладывали.

«Питайся на свои деньги».

Она работает. Да, работает. В детском саду помощником воспитателя. Зарплата — двадцать три тысячи. Из них семь тысяч — за квартиру, которую они снимают, потому что свою так и не купили. Три тысячи — за продленку Аленки и ее кружок рисования. Две тысячи — проезд. Остальное — еда. И вот это остальное кончилось десятого числа, потому что Аленка заболела, пришлось покупать лекарства.

А Геннадий? Геннадий работает на складе кладовщиком. Получает семьдесят. Семьдесят тысяч. Из них он отдает семь за квартиру — как бы пополам. Остальное — его. Его бензин, его сигареты, его обеды в столовой, его новая удочка, которую он купил в прошлом месяце за двенадцать тысяч, потому что «у мужика должно быть хобби».

Она вспомнила, как три года назад они еще вели общий бюджет. Клали деньги в одну коробку из-под печенья. А потом он сказал — так неудобно, ты тратишь не на то, давай раздельно. И стало раздельно. Только раздельно оказалось так: квартира пополам, а еда — ее проблема. Потому что «ты же дома больше, ты и готовишь».

— Хорошо, — прошептала она в темноту. — Хорошо, Гена. На свои так на свои.

Утром она встала раньше всех. Сварила суп из той самой курицы — только для себя и для Аленки. Налила в две тарелки. Третью тарелку, Геннадия, оставила пустой.

Геннадий вышел на кухню в трусах, зевая.

— А где пожрать?

— Там, — Марина кивнула на холодильник. — Твоя полка — нижняя. Ты же на свои деньги питаешься. Я на свои.

Он открыл холодильник. На нижней полке лежал его вчерашний кусок колбасы, заветренный, и половина луковицы.

— Ты что, издеваешься?

— Нет. Ты вчера сказал — питайся на свои деньги, а у меня не проси. Я тебя услышала. Я больше у тебя не прошу. И ты у меня не проси. Честно же? Раздельно так раздельно.

— Ты совсем дура, что ли? Я мужик! Я в этом доме хозяин!

— Хозяин в доме тот, кто кормит дом, — тихо сказала Марина. — А ты кормишь только себя. Так что хозяин ты только своей нижней полки.

Аленка вошла на кухню, увидела напряжение и замерла у двери.

— Ален, иди сюда, — сказала Марина. — Садись, ешь суп. Тебе в школу скоро.

Геннадий хлопнул дверцей холодильника.

— Да пошла ты! Я вообще в столовой поем! И без твоего супа обойдусь!

Он ушел на работу, не поев. Марина выдохнула только когда за ним закрылась дверь.

Весь день на работе она думала. Думала, как жить дальше. Двадцать три тысячи — это мало. Очень мало, если кормить двоих. Но если кормить двоих без него — то может, и хватит? Если не платить за его половину квартиры? Если не покупать ему трусы и носки, которые он никогда сам не покупает?

Вечером она позвонила сестре Оле.

— Оль, помнишь, ты говорила, что в вашем садике место воспитателя есть? Еще свободно?

— Свободно! — обрадовалась Оля. — Двадцать пять тысяч плюс премии! Тебя с руками оторвут! Ты же с дипломом! Что ты сидишь в няньках?

— А Аленку в ваш садик перевести можно? Чтобы рядом?

— Можно! Конечно можно!

Марина положила трубку. Руки тряслись.

Геннадий пришел поздно, пах сигаретами и столовой — котлетами с пюре. Он молча прошел в комнату и лег.

А утром — началось.

Он открыл холодильник. А там — опять две кастрюли с подписями на крышках бумажным скотчем. На одной — «Марина и Алена», на другой — «Гена». В кастрюле «Марина и Алена» — гречка с курицей, суп, салат из капусты. В кастрюле «Гена» — пусто.

— Это что за детский сад? — заорал он.

— Это взрослый сад, — ответила Марина, завязывая Аленке хвостик. — Ты сказал — на свои. Я так и делаю. Я купила еду на свои деньги. Это наша еда. Твоя еда — там, где твои деньги. В магазине.

— Ты мне жена! Ты обязана меня кормить!

— Я тебе не обязана, — Марина посмотрела на него прямо. — Жена — это партнер, а не кухарка за бесплатно. Ты мне вчера сказал, что я оборванка. Оборванки не кормят хозяев. Они кормят себя и детей.

— Да ты… да я… — он схватил кастрюлю с надписью «Гена» и швырнул ее в раковину. Кастрюля звякнула. — Я уйду! Я вообще уйду отсюда! И посмотрим, как ты запоешь!

— Уходи, — сказала Марина спокойно. — Только ключи оставь.

Он не ушел. Потому что идти ему было некуда. Мама в деревне, у нее и так тесно, брат с семьей. Друзей, у кого можно пожить, нет. А снимать квартиру одному на семьдесят тысяч, когда привык платить семь — больно.

К обеду он не выдержал. Пришел на кухню, где Марина с Аленкой ели суп.

— Марин… ну хватит уже. Ну погорячился я. Ну ляпнул. С кем не бывает.

Марина не ответила. Подлила дочери еще супа.

— Марин, ну я же не со зла… ну просто устал… на работе завал…

— Гена, — она наконец подняла глаза. — Ты сказал это не в первый раз. Ты три года мне говоришь, что я транжира, что я бесхозяйственная, что я прошу слишком много. А я прошу только одного — чтобы в доме была еда для ребенка. Не для меня — для ребенка. Ты помнишь, когда ты последний раз купил Аленке что-нибудь? Не себе удочку, а ей? Сапоги? Куртку?

Он молчал.

— Я помню, — сказала Марина. — Два года назад. На Новый год. Куклу за пятьсот рублей. А я каждый месяц покупаю ей все. На свои двадцать три тысячи. И еще у сестры занимаю.

Она встала, подошла к холодильнику и достала маленький листок, приклеенный магнитом.

— Вот, смотри. Это я вчера посчитала. Твои деньги за прошлый месяц: семьдесят тысяч. Из них семь — квартира. Пять — бензин. Три — сигареты. Десять — обеды в столовой и пиво с мужиками после работы. Двенадцать — удочка. Пять — новые кроссовки. Остальное — не знаю куда, ты не говоришь. А мои двадцать три: семь — квартира, три — Аленка, две — проезд, остальное — еда на троих и бытовая химия. И когда еда кончается десятого числа, я иду к сестре. А ты мне говоришь — оборванка.

Геннадий сел. Лицо у него стало каким-то серым.

— Я… я не думал, что так…

— А ты подумай, — сказала Марина. — Теперь у тебя есть время подумать. На своей полке. На свои деньги.

Через день он пожалел об этих словах по-настоящему.

Потому что через день пришла управляющая компания и отключила горячую воду за неуплату — оказывается, он три месяца не платил за коммуналку, которую должен был платить он, потому что «я занимаюсь квартирой, ты занимаешься едой». А у Марины денег на оплату всей коммуналки не было.

И они сидели в холодной квартире, без горячей воды, и Аленка плакала, потому что хотела в душ после физкультуры.

И тогда Марина собрала его вещи. Не много — спортивную сумку, которую он сам когда-то купил для рыбалки. Положила туда его трусы, носки, футболки, его удочку, которую он так любил.

Поставила у двери.

— Что это? — спросил он, вернувшись с работы и увидев сумку.

— Твои вещи. Твои деньги — твоя еда — твоя квартира. Ищи себе жилье, где будешь хозяином. А мы с Аленкой как-нибудь на свои проживем. Оборванки мы, что с нас взять.

Он начал кричать, угрожать, говорить, что заберет ребенка, что подаст в суд. Марина слушала и кивала.

— Забирай, — сказала она. — Только суд спросит, чем ты ребенка кормил. Нижней полкой холодильника?

Он схватил сумку и ушел, хлопнув дверью. Дверь, кстати, тоже была на ее деньги — они меняли замок в прошлом году, и платила она.

Первую ночь без него Марина спала спокойно. Впервые за три года — спокойно. Без храпа рядом, без запаха сигарет с балкона, без страха, что завтра снова не хватит на еду.

Через неделю она перешла работать воспитателем в садик к сестре. Зарплата — тридцать восемь тысяч с премиями. Аленку перевели туда же — бесплатно, как ребенку сотрудника. За квартиру теперь она платила одна, но ей хватало, потому что не надо было кормить взрослого мужика, который ест в два раза больше ребенка.

Геннадий звонил. Сначала с угрозами, потом с извинениями, потом с просьбами вернуться.

— Марин, ну я понял! Я все понял! Я буду давать деньги! Я буду покупать продукты!

— Поздно, Гена, — отвечала она. — Я теперь питаюсь на свои деньги. И знаешь что? Мне хватает. Нам с дочкой хватает. А тебе — ищи, где тебя накормят за твои деньги. В столовой, наверное, накормят. За семьдесят тысяч можно много котлет съесть.

Через месяц он пришел с цветами. Дешевыми, из ближайшего ларька, уже подвявшими.

Аленка не открыла ему дверь. Она сама сказала:

— Мам, не открывай. Он опять скажет, что ты оборванка.

Марина не открыла.

А через полгода она купила себе новые сапоги. Не зимние, а осенние, красивые, замшевые, о которых давно мечтала. На свои деньги. И еще — новые сапоги Аленке. Сразу две пары — зимние и демисезонные, чтобы не ходить с мокрым носком.

И когда она шла по улице в новых сапогах, с дочкой в новых сапогах, с пакетами, в которых была еда, купленная на свои деньги, она поняла, что слово «оборванка» больше не про нее.

Оборванка — это тот, у кого рваная душа. А у нее душа теперь была целая. Заштопанная, но целая.

А Геннадий так и питается на свои деньги. Один. На нижней полке холодильника в комнате у мамы в деревне. Говорят, удочку продал — есть нечего было.