— Закончили? Развернулись и вышли из моей

— Закончили? Развернулись и вышли из моей квартиры, — потребовала Настя от мужа и…

Настя открыла дверь своей квартиры и замерла на пороге. Сигаретный дым стоял такой плотный, что хоть ножом режь. Две недели она была у матери, муж Алексей не поехал — нашел сто причин, сто отговорок, а теперь она видела истинную причину. Ее трехкомнатная квартира в старой части города превратилась в какой-то притон, и посреди этого хаоса восседал ее супруг с бутылкой в руке.

На диване развалился незнакомый мужчина в майке-алкоголичке, рядом женщина неопределенного возраста лузгала семечки прямо на ковер. Двое детей носились по комнатам, и от одного их визга закладывало уши. Алексей поднял голову, и его взгляд говорил: «Какого черта ты так рано вернулась?» Деньги, которые она оставила на хозяйство, видимо, ушли на это веселое застолье — пустые бутылки выстроились батареей на подоконнике.

— О, жена явилась, — протянул Алексей и даже не встал. — Раньше срока приперлась.

— Алексей, это что за цирк в моем доме?

— Это тетя Зина с мужем Борисом и детьми. Из Саратова. Им негде жить было, я и пустил.

Борис, не вынимая сигарету изо рта, оглядел Настю с головы до ног.

— Слышь, Леха, а чего она такая надутая? — он хохотнул и почесал волосатый живот под майкой. — Эй, хозяюшка, успокойся, мы тут недолго, пару месяцев всего.

— Пару месяцев? — Настя подняла бровь. — Интересно, а моего мнения кто-нибудь спрашивал?

— А чего спрашивать-то? — встряла Зина, сплевывая шелуху. — Лешка же тут живет, значит, хозяин. Родня приехала, он и впустил. Нормально все.

— Вот только есть один нюанс, — Настя прислонилась к дверному косяку и опустила руки. — Эта квартира моя. Лично моя. До брака куплена, в договоре только мое имя. Вы здесь не гости. Вы здесь никто.

Алексей дернулся, его лицо перекосилось от злости.

— Ты чего понтуешься перед людьми? — он повысил голос. — Мы четыре года женаты! Это наш дом!

Борис поднялся с дивана, и Настя невольно отметила, что от него разит кислым потом так, будто он не мылся неделю. Он двинулся к ней, явно намереваясь давить авторитетом.

— Слышь ты, фифа, — его палец нацелился Насте в грудь. — Муж сказал можно — значит можно. Чего выделываешься? Ща мигом обломаем!

Продолжение в комментарии
Продолжение:

— Ща мигом обломаем!

И он сделал шаг вперед. Еще один. Его толстый, сальный палец почти уперся Насте в грудь.

Настя не отступила. Она даже не моргнула. Две недели у мамы. Две недели она ухаживала за мамой после операции, спала по три часа, готовила, стирала, бегала по аптекам. Она оставила мужу деньги — на коммуналку, на еду, на кота. А он на эти деньги устроил притон. И еще какой-то мужик, который не мылся неделю, будет тыкать в нее пальцем в ее же прихожей.

— Тронешь — сядешь, — сказала Настя тихо.

Тихо, но так, что Борис на секунду замер.

— Чего? — он осклабился, показывая желтые зубы.

— Я говорю, тронешь меня пальцем в моей квартире — сядешь по 112-й. Умышленное причинение вреда здоровью средней тяжести. А учитывая, что вас тут толпа, еще и групповое можно пришить. Хочешь?

Борис опешил. Он привык, что бабы визжат, плачут, зовут мужей. А эта стояла и смотрела на него, как на таракана.

— Леха! — рявкнул он, обернувшись к Алексею. — Угомони свою бабу!

Алексей наконец встал с дивана. Покачнулся. Он был пьян. Не в стельку, но прилично.

— Насть, ты че устраиваешь? — начал он заплетающимся языком. — Ну приехала родня… Ну поживут чуть-чуть… Тебе жалко, что ли? У нас же три комнаты! Три! А их выселили! Куда им идти? На вокзал?

— Родня? — Настя посмотрела на Зину, которая продолжала лузгать семечки. Шелуха уже покрывала ковер, который Настя покупала в кредит два года назад. Бежевый, светлый, с длинным ворсом. Теперь он был в черных точках. — Это чья родня, Леша? Твоя? Тетя Зина из Саратова? Я ее в глаза никогда не видела. За четыре года брака ты ни разу про нее не вспомнил. А тут вдруг — родня.

— Ну… ну тетка… двоюродная… — Алексей замялся. — Мама попросила… Сказала, помоги… Они хорошие люди…

— Хорошие люди не курят в чужой квартире, где живет некурящий человек, — сказала Настя. — Хорошие люди не лузгают семечки на чужой ковер за тридцать тысяч. Хорошие люди не открывают мой холодильник и не жрут мои продукты. И хорошие люди не называют хозяйку квартиры фифой.

Зина наконец соизволила встать. Она была крупная, в засаленном халате, с бигудями на голове.

— Слышь, ты, — завелась она, — ты тут не командуй! Леша сказал, мы живем тут! Значит, живем! Ишь, хозяйка нашлась! Квартира ее! А муж чей? Твой муж тут прописан! Имеет право гостей водить!

И вот тут Настя улыбнулась. Впервые за все это время.

— А вот тут ты ошибаешься, Зина, — сказала она ласково. — Очень сильно ошибаешься. Муж мой здесь не прописан. Никогда не был прописан. У него есть временная регистрация, которая закончилась три месяца назад. Я ее не продлевала. Потому что забыла. А теперь понимаю — и хорошо, что забыла.

Алексей побледнел. Даже сквозь пьяный румянец было видно, как с его лица схлынула кровь.

— Как не продлевала? Ты… ты должна была…

— Я тебе ничего не должна, Леша. Особенно после того, как ты превратил мою квартиру в курятник.

Она достала телефон. Медленно, демонстративно. Разблокировала.

— Значит так, — сказала она, глядя на всю эту компанию. — У вас есть десять минут. За десять минут вы собираете своих детей, свои вонючие сумки, свои семечки, свои бутылки и выметаетесь отсюда. Навсегда.

— А если нет? — с вызовом бросил Борис, снова обретая наглость. — Что ты нам сделаешь, фифа? Ментов вызовешь? Так они твои слова не послушают! Скажут, семейный конфликт!

— О, нет, — Настя покачала головой. — Ментов я вызывать не буду. Зачем? Я вызову участкового. И покажу ему договор купли-продажи на мое имя от 2019 года. И покажу ему ваши паспорта с саратовской пропиской и без регистрации в Москве. А потом я вызову полицию и напишу заявление о незаконном проникновении в жилище, статья 139 УК РФ. Группой лиц. А потом я вызову органы опеки, потому что ваши дети живут в антисанитарных условиях, где накурено, на полу бычки, бутылки и шелуха. И ваши дети, Зина, бегают по чужой квартире без присмотра, пока вы бухаете.

Зина ахнула и инстинктивно прижала к себе младшего, который как раз пробегал мимо с визгом.

— Ты не посмеешь! — взвизгнула она.

— Посмею. У меня ко всему этому еще и видео есть.

Настя подняла телефон повыше. На экране шла запись. Она начала записывать, как только открыла дверь.

— Вот тут Боря угрожает мне физической расправой. Вот тут ты, Зина, подтверждаешь факт незаконного проживания. А вот тут мой любимый муж подтверждает, что пустил вас без согласия собственника. Этого хватит, чтобы вас выселить сегодня же с нарядом. А Борю еще и на сутки задержать за угрозы.

Борис дернулся вперед, пытаясь выхватить телефон, но Настя отступила за порог. Она стояла уже в подъезде. Одна нога в квартире, одна снаружи. И в любой момент могла захлопнуть дверь.

— Только попробуй, — прошипела она. — И я закричу так, что весь подъезд сбежится. А у нас подъезд дружный. Баба Валя с первого этажа уже участкового вызвала, я уверена. Она меня любит.

Как по заказу, снизу послышался голос:

— Настенька! Это ты? Что у тебя там за шум? Вызвать кого?

— Все хорошо, баба Валя! — крикнула Настя, не сводя глаз с Бориса. — Гости уже уходят!

Борис понял, что пахнет жареным. Настоящим. Не бычками в пепельнице, а реальными проблемами. У него и так был условный срок за драку в Саратове, и светиться в Москве ему совсем не хотелось.

— Зин, собирай детей, — буркнул он. — Пойдем отсюда. Нахрен. Тут хозяйка еб… неадекватная.

— Сам ты неадекватный! — рявкнула Зина, но детей звать начала. — Даник! Ксюша! Собирайтесь! Поехали!

Дети, чумазые, в грязных футболках, прибежали и стали шнырять по комнатам, собирая какие-то пакеты, игрушки, разбросанные по всей квартире.

Алексей стоял посреди комнаты, как потерянный. Он смотрел то на жену, то на свою “родню”, то на батарею из бутылок.

— Насть… ну ты чего… ну куда они пойдут? Ночь на дворе…

— На вокзал, Леша. Откуда приехали. Или к твоей маме, которая их так жалела, что спихнула на тебя. Мне все равно.

— Это жестоко…

— Жестоко — это пропить деньги, которые я оставила на еду коту, — Настя кивнула в сторону кухни, где сидел ее кот Барсик, забившись под батарею и дрожа от дыма и криков. — Жестоко — это превратить мою квартиру в притон, пока я у мамы в больнице сижу. Жестоко — это привести сюда чужих людей и сказать мне “раньше срока приперлась”. Так что не надо мне про жестокость, Леша. Ты это слово не выучил.

Десять минут прошли в лихорадочных сборах. Зина материлась, Борис курил уже в открытую в коридоре, стряхивая пепел прямо на пол, дети ревели, потому что не хотели уходить — им тут было весело, можно было бегать и орать.

Когда они наконец выволокли свои огромные клетчатые баулы в подъезд, Настя осталась стоять в дверях, не пропуская Алексея.

— А ты куда собрался? — спросила она.

Алексей опешил.

— В смысле? Я… я с ними… ну, провожу…

— Нет, Леша. Ты не с ними. Ты останешься. Нам надо поговорить.

Борис и Зина уже спускались по лестнице, волоча баулы и детей. Борис обернулся и крикнул:

— Леха, ты идешь, нет?!

— Идите! — крикнула Настя вниз. — Он вас догонит! Или не догонит! Это уже его дело!

Она захлопнула дверь перед носом у Алексея и закрыла ее на все три замка. На цепочку. На щеколду. Которую он сам же и врезал год назад “для безопасности”.

— Насть, открой! — Алексей забарабанил в дверь с той стороны. — Ты чего творишь?! Это мой дом тоже!

— Это не твой дом, Леша. Это мой дом. И ты в нем больше не живешь.

Она прислонилась спиной к двери и медленно сползла по ней на пол. Только сейчас ее начало трясти. Руки дрожали так, что телефон чуть не выпал. Запах в квартире стоял невыносимый — смесь сигарет, перегара, немытых тел и семечек.

Она сидела на полу в своей прихожей и слушала, как за дверью матерится ее муж. Как он пинает дверь. Как потом затихает и уходит вниз, догонять свою саратовскую родню.

Через полчаса, когда в подъезде все стихло, она встала. Открыла все окна настежь. На улице был июль, жарко, но лучше жара, чем этот смрад. Она взяла большой мусорный мешок и начала собирать. Бутылки. Пепельницы, сделанные из блюдец. Шелуху. Грязные стаканы. Чужую одежду, забытую в ванной. Детские фантики.

Она выгребла из-под дивана использованные презервативы. И тогда ее стошнило. По-настоящему. Она добежала до туалета и ее вырвало.

Она отмывала квартиру до трех часов ночи. Драила ковер щеткой с порошком. Вытирала подоконники. Мыла полы с хлоркой. Стирала шторы, которые пропахли куревом. Выбросила все продукты из холодильника — там было пусто, только начатая бутылка водки и засохший кусок колбасы.

Кот Барсик наконец вылез из-под батареи и пришел к ней, терся об ноги, мяукал.

— Прости меня, маленький, — шептала она, гладя его. — Прости, что оставила тебя с этим уродом.

Утром она пошла в МФЦ. Первым делом продлила себе все документы, проверила, что квартира действительно только на ней — да, дарственная от бабушки до брака, не делится. Потом пошла к участковому и написала заявление, что посторонние лица без регистрации проживали в ее квартире без ее согласия. Участковый, пожилой дядька, кивнул:

— Правильно, девочка. Давно бы так. А то понаедут…

Потом она пошла к юристу. И подала на развод.

Алексей вернулся через три дня. Трезвый, помятый, с букетом дешевых гвоздик.

— Настюш, ну прости… — начал он с порога. — Ну бес попутал… Ну мама попросила… Ну куда мне было их деть?

— Закончили? — спросила Настя, не пуская его дальше порога. — Развернулись и вышли из моей квартиры.

— Насть, ну ты чего? Я же муж твой!

— Бывший муж, — поправила она. — Я уже подала заявление. Через месяц разведут. Вещи твои я собрала. Вон, в подъезде стоят. Три сумки. Проверь, чтобы ничего не забыл.

— Ты меня выгоняешь? Из-за какой-то ерунды?!

— Из-за ерунды? Леша, ты привел в мой дом чужих людей, пропил мои деньги, загадил мою квартиру и позволил какому-то быдлу угрожать мне в моем же доме. Это не ерунда. Это предательство. Ты предал меня. Ты выбрал непонятную родню из Саратова, которую сам видел два раза в жизни, вместо жены, которая две недели не спала у матери в больнице. Так что да, я тебя выгоняю. И знаешь что? Я даже рада, что так вышло. Потому что если бы я не вернулась раньше, я бы еще год жила с человеком, который считает нормальным сказать жене “раньше срока приперлась”.

Она закрыла дверь. На этот раз окончательно.

Алексей еще долго стучал, звонил, писал. Потом звонила его мама, кричала, что Настя — стерва, что так с мужиками нельзя, что она разрушила семью. Настя просто заблокировала всех.

Через месяц их развели. Алексей попытался претендовать на квартиру, но юрист только посмеялся. Дарственная до брака — не делится. Никак.

Настя сделала ремонт. Переклеила обои, которые пропахли куревом. Выбросила диван, на котором спал Борис. Купила новый ковер. Еще лучше прежнего.

И зажила одна. С котом Барсиком. В своей трехкомнатной квартире в старой части города, где больше никто не лузгал семечки на пол и не говорил ей “чего выделываешься, фифа”.

А через полгода баба Валя с первого этажа, та самая, что предлагала вызвать кого-нибудь, привела к ней своего племянника. Инженера. Непьщего. С квартирой в соседнем доме.

— Настенька, посмотри, какой хороший мальчик. И курить не курит. И семечки не лузгает.

Настя посмотрела и улыбнулась. Впервые за долгое время по-настоящему улыбнулась.

— Проходите, — сказала она. — Только тапочки наденьте. У меня ковер новый.