Мне звонили от нотариуса! Андрей, кто подал

— Мне звонили от нотариуса! Андрей, кто подал заявление на мою квартиру от моего имени? — муж со свекровью переглянулись, я была в шоке.

Муж прятал глаза, а свекровь довольно улыбалась. Они еще не знали, что их гениальный план совсем скоро с треском провалится…

— Здравствуйте, Ирина Сергеевна! Вы подавали заявление на внесение изменений в документы на собственность? Нужно уточнить некоторые данные!

Голос в трубке звучал сухо, по-деловому, сквозь легкое шуршание бумаг. Я стояла посреди своей маленькой кухни, в одной руке — мокрая тарелка, в другой — телефон. Воздух вдруг стал вязким и тяжелым, как перед сильной грозой. В висках застучало, отдавая в затылок.

— Какое заявление? — переспросила я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Девушка, вы, наверное, ошиблись номером, я никуда ничего не подавала. Я уже пять лет ни у каких нотариусов не была.

— Ошибки быть не может, вы ведь Лаврова Ирина Сергеевна, верно? — строго уточнила девушка на том конце провода. — Вчера от вашего имени по доверенности были поданы документы на отчуждение квартиры по улице Строителей, 17. Доверенность оформлена на Лаврову Тамару Ильиничну.

Тарелка выскользнула из влажных пальцев и с оглушительным звоном разлетелась по кафелю. От этого звука вздрогнули сидевшие за кухонным столом муж и свекровь. Они мирно пили чай с моим только что испеченным клубничным кексом, обсуждая какие-то дачные дела. А теперь обе пары глаз уставились на меня с плохо скрываемым напряжением.

— Мне звонили от нотариуса! Андрей, кто подал заявление на мою квартиру от моего имени? — голос дрогнул, выдавая нарастающую панику. Продолжение в комменте
Андрей отвел глаза первым. Сделал вид, что рассматривает крошки от кекса на столе. А Тамара Ильинична, наоборот, улыбнулась еще шире, той самой улыбкой, которой улыбалась, когда говорила: «Ирочка, ты же у нас хозяюшка».

— Ирин, ну что ты кричишь? — сказал Андрей, не поднимая головы. — Наверное, какая-то ошибка. Мама, ты не в курсе?

— Ой, Ирочка, да что ты так разволновалась, — защебетала свекровь, отодвигая чашку. — Это, наверное, я. Я же хотела как лучше. Хотела узнать, сколько сейчас квартира твоя стоит. Для оценки. Мало ли, пригодится. Попросила знакомую в МФЦ спросить. А они там, видимо, что-то не так поняли и отправили к нотариусу.

Я стояла босиком на осколках своей тарелки и смотрела на этих двоих. На мужа, с которым прожила восемь лет. На женщину, которая называла меня доченькой.

— Для оценки? По доверенности на отчуждение? — я включила громкую связь и перезвонила на тот номер, с которого мне звонили. — Девушка, извините, вы на линии? Повторите, пожалуйста, что именно было подано от моего имени?

И в тишине моей кухни прозвучал четкий голос помощника нотариуса:

— Заявление на регистрацию договора купли-продажи. Ваша квартира, улица Строителей, 17, квартира 42. Продавец — вы, по доверенности Лаврова Тамара Ильинична. Покупатель — Лавров Андрей Викторович. Цена в договоре — два миллиона рублей.

Два миллиона. Моя двушка в центре, которую мне оставила бабушка, которая сейчас стоит минимум семь, по их бумагам стоила два миллиона. И покупатель — мой собственный муж.

У меня подкосились ноги. Я села прямо на табуретку, не замечая осколков.

Андрей вскочил.

— Это недоразумение! Мам, что ты наделала?!

Он играл плохо. Очень плохо. Он смотрел на мать с таким наигранным ужасом, что даже она поняла — переигрывает.

— Андрюша, ну я же… я же хотела как лучше! — Тамара Ильинична тоже встала, и ее напускное спокойствие слетело в секунду. — Я же для тебя! Для внуков будущих! У Иры квартира есть, а у тебя ничего нет! А если разведетесь? Она тебя на улицу выгонит! Я как мать должна была тебя обезопасить!

Вот оно. То, что я слышала краем уха все эти годы. «У Андрея ничего нет», «Ира хорошо устроилась», «Надо бы на Андрюшу тоже что-то оформить».

— Значит, план был такой, — сказала я тихо, и сама удивилась, как спокойно звучит мой голос. — Подделать от моего имени доверенность на твою маму, а потом продать мою квартиру моему же мужу за два миллиона, которых у него никогда не было и нет. А потом, наверное, сказать мне: «Ой, Ирочка, так получилось, но ты же жена, у вас все общее, какая разница, на кого квартира записана». Правильно?

Тамара Ильинична молчала. Андрей молчал. Только чайник на плите шумел.

— Откуда у вас доверенность? — спросила я.

— Ириш, ну мы… — начал Андрей.

— Откуда. У. Вас. Моя. Доверенность?

И тут свекровь не выдержала. Она всегда была болтливой, когда считала себя правой.

— А ты сама виновата! — выкрикнула она. — Оставила паспорт на полке в прихожей! Я просто взяла! У меня знакомая в конторе, она сделала все за один день! И подпись твою мы потренировались! Андрей старался, он твою подпись лучше тебя пишет! Мы же не воры какие-то! Мы семья! Квартира все равно в семье остается!

Паспорт на полке. Я вспомнила. Три недели назад мы ездили на дачу к Тамаре Ильиничне. Я оставила сумку в прихожей. Паспорт был там. Я тогда еще искала его, а Андрей сказал: «Да в машине, наверное, упал».

— Семья, — повторила я. — Значит, вы украли мой паспорт, подделали мою подпись, оформили липовую доверенность и попытались украсть мою квартиру.

— Не украсть, а переоформить! — поправила Тамара Ильинична. — Для безопасности семьи!

Я встала. Аккуратно обошла осколки. Взяла телефон и набрала номер, который у меня был сохранен как «Нотариус — Бабушкина квартира».

— Алло, Елена Владимировна? Это Ирина Лаврова, Строителей 17. Помните меня? Вы оформляли наследство после бабушки. Да. Ко мне вопрос. К вам вчера приходила женщина с доверенностью от моего имени. Лаврова Тамара Ильинична. Да, это моя свекровь. Скажите, вы приняли у нее документы?

— Ирина, — голос моего нотариуса, женщины, которая знала мою бабушку лично, стал ледяным. — Приходила. Я ее документы не приняла. Я сразу увидела, что доверенность поддельная.

На кухне наступила гробовая тишина.

— Что значит поддельная? — прошептала Тамара Ильинична.

— А то и значит, — продолжила Елена Владимировна по громкой связи, так что слышали все. — Во-первых, бланк доверенности не нашего реестра. Во-вторых, подпись ваша, Ирина, подделана грубо. В-третьих, и это самое главное — у нас в базе стоит ваш запрет. Помните, три года назад вы приходили и писали заявление, что любые действия с этой квартирой только при вашем личном присутствии? Ваша бабушка вас научила. Сказала — никому не верь.

Я вспомнила. Бабушка. Моя мудрая бабушка, которая, умирая, сказала: «Иринка, мужики приходят и уходят, а стены остаются. Никому не давай доверенность на эту квартиру. Никогда. Даже если очень любить будешь. Приди к нотариусу и поставь запрет».

Я тогда посмеялась, но пошла и поставила.

— Так вот, — сказала Елена Владимировна, — я вызвала полицию. И сообщила в нотариальную палату. Женщина, которая принесла доверенность, убежала, когда я сказала, что звоню вам. Но камера у нас все зафиксировала. Так что ждите, к вам скоро придут.

Тамара Ильинична села. Лицо у нее стало серым, под цвет ее кофты.

— Полицию? — прошептал Андрей. — Мама, ты сказала, что все чисто! Ты сказала, что твоя знакомая все проверит!

— Я… я… — свекровь начала задыхаться, хватаясь за сердце, как она всегда делала, когда хотела вызвать жалость. — Мне плохо! Андрюша, скорую!

Но в этот раз никто не бросился к ней. Я смотрела на мужа и понимала, что не знаю этого человека.

— Андрей, — спросила я, — ты действительно хотел купить мою квартиру за два миллиона? Ты понимаешь, что это мошенничество? Тебя бы посадили. И твою маму бы посадили.

Он молчал. Потом вдруг заплакал. По-настоящему, как мальчишка.

— Ира, меня мама заставила! Она сказала, что ты меня бросишь! Что ты завела кого-то на работе! Что надо подстраховаться! Я не хотел! Я… я люблю тебя!

— Любишь? — я усмехнулась. — Ты три недели назад украл мой паспорт. Ты тренировал мою подпись. Ты пошел к нотариусу с липовой доверенностью. Это любовь?

В дверь позвонили. Участковый. Молодой парень, которого я видела, когда он обходил квартиры после кражи велосипедов.

— Лаврова Тамара Ильинична здесь? Поступил сигнал от нотариуса о попытке мошенничества с использованием поддельных документов.

Тамара Ильинична завыла. Уже не играя.

— Я не виновата! Это все она! Она меня спровоцировала! Она живет в двухкомнатной, а мой сын в однушке ютится!

— Мама, замолчи! — крикнул Андрей.

— Пройдемте в отделение для дачи объяснений, — сказал участковый. — И вы, Андрей Викторович, тоже.

Их увели. Я осталась одна на кухне, среди осколков тарелки и недоеденного клубничного кекса. Я села и впервые за этот час заплакала. Не от страха. От обиды.

Через два часа мне позвонил Андрей из отделения.

— Ир, нас отпускают под подписку. Мама… маме плохо стало по-настоящему, ее на скорой увезли. Ир, прости меня. Пожалуйста. Я дурак. Я…

— Андрей, — перебила я его. — Я не буду забирать заявление. Пусть разбираются. Это моя квартира. Моя бабушка ее всю жизнь зарабатывала, чтобы у меня был дом. А ты хотел ее у меня отнять.

— Я не отнять! Я…

— Ты хотел, чтобы я осталась без ничего, если мы разведемся. Ты уже думал о разводе?

Он молчал. И в этом молчании был ответ.

— Приезжай за вещами завтра, когда меня не будет дома. Ключи оставишь под ковриком.

Я положила трубку и заблокировала его номер.

Суд был через три месяца. Тамаре Ильиничне дали год условно за подделку документов и попытку мошенничества, с учетом возраста и первого привлечения. Ее «знакомую из конторы», которая сделала липовый бланк, уволили и тоже привлекли. Андрею дали штраф — 80 тысяч рублей — как соучастнику.

Мы развелись. Квартира осталась мне. Он пытался в суде делить ее как совместно нажитое, но судья только посмотрела на приговор по мошенничеству и отказала. Сказала: «Вы пытались эту квартиру украсть, а теперь хотите поделить?»

Тамара Ильинична больше не звонит. Иногда я вижу ее во дворе — она ходит с палочкой, постарела лет на десять. Видит меня, отворачивается.

Андрей женился через год на девушке с комнатой в общежитии. Говорят, теперь он живет у нее и ее мама заставляет его писать на нее доверенность. Карма.

А я сделала ремонт на кухне. Выкинула тот кафель, на котором разбилась тарелка. Повесила новые полки. И на самую верхнюю положила свой паспорт. В сейф. Маленький, железный, с кодом, который знаю только я.

И каждый раз, когда кто-то говорит мне: «Ну вы же семья, надо доверять», я улыбаюсь и отвечаю:

— Семья — это когда не надо красть паспорта. А если надо красть — это уже не семья.

Моя бабушка была права. Стены остаются. А мужики, которые пытаются эти стены отнять вместе со своими мамами, — уходят. И это к лучшему.