5. Меня зовут Виктор. Мне сорок два года.
Меня зовут Виктор. Мне сорок два года. И я чуть не потерял дочь, потому что поверил врачам, а не своему сердцу.
Мою дочь зовут Ульяна. Ей двенадцать лет. Когда-то у неё были густые каштановые волосы, звонкий смех, который слышал весь двор, и привычка бегать босиком по лужам. А потом она начала угасать. Медленно. Тихо. Как свеча, у которой заканчивается фитиль.
Сначала мы думали, что это переходный возраст. Что это усталость. Что это школа. Потом — что это анемия. Потом — что это что-то с иммунитетом. Мы обошли всех врачей в городе. Мы лежали в лучшей клинике — «Северный Медис». Мы сдавали анализы, которые стоили как моя машина. Мы делали биопсию, генетику, МРТ, КТ. И каждый раз врачи разводили руками.
— Виктор Ильич, — сказал мне в тот день профессор Рубинштейн, главный врач клиники, грузный мужчина с пепельной бородой и глазами, в которых читалась усталость человека, который видел слишком много горя, — с биологической точки зрения ваша дочь здорова.
— Здорова? — я усмехнулся. Смех вышел сухим, ломким, как сухая ветка. — Аркадий Борисович, она весит тридцать два килограмма. Она не может подняться на второй этаж. Она спит по шестнадцать часов в сутки. Вы называете это здоровьем?
— Я называю это идиопатической астенией неясного генеза, — поправил он. — Это значит, что медицина не знает ответа. Мы испробовали всё. Стимуляторы. Гормоны. Плазму. Результат нулевой. Организм Ульяны словно гасит любое воздействие. Как будто кто-то выключил в ней свет.
Я вышел из кабинета и пошёл в палату. На одиннадцатом этаже. Там лежала Уля. Волосы — сухой соломой на подушке. Губы — бледные. Руки — тонкие, как веточки.
Рядом с ней сидела моя жена Таисия.
Нет, Таисия — не родная мать Ульяны. Родная мать, Марина, умерла восемь лет назад. Аневризма. Внезапно. Она упала на кухне и не встала. Я до сих пор помню этот день. Помню, как держал Улю на руках, а она спрашивала: «Папа, а мама спит? Почему она не просыпается?»
Таисия появилась в нашей жизни три года назад. Тихая, незаметная художница-иллюстратор. Она рисовала детские книжки. Она читала Уле на ночь мифы Древней Греции. Она учила её различать оттенки заката. Она заплетала ей косы. Уля её полюбила. Я её полюбил. Мне казалось, что жизнь снова налаживается. Что у Ули снова есть мама. Что у меня снова есть жена. Что у нас снова есть семья.
В тот день Таисия держала в руках стеклянную баночку с чем-то оранжевым.
— Я сделала мусс из тыквы с имбирём, — сказала она тихо. — Ей нужно хоть что-то есть. Улечка, открой ротик.
Я смотрел, как дочь послушно глотает с ложки яркое пюре, и в груди поднималась чёрная тоска. Я вспомнил вдруг свою старую няньку, бабу Нюру, из села Залесье под Клинцами. Когда я мальчишкой свалился с лихорадкой, врачи кололи антибиотики, а толку не было. Баба Нюра молча ушла в лес и вернулась с пучком пахучей травы. «Доктора лечат тело, а я душу отчитаю», — сказала она. Через три дня я был здоров. Где теперь та баба Нюра? В земле сырой.
У лифта меня догнал мой друг и партнёр по бизнесу Борис Зимин.
— Витя, слушай, — он понизил голос, — я понимаю, это звучит дико, но… Мой брат, геолог, рассказывал. Они три года назад в экспедиции на плато Путорана заблудились. Вышли на кордон, где жила отшельница. Бабка Дарья Андроновна. Говорят, ей под сто лет. Так вот, у одного из их группы была саркома. Месяц сроку давали. А бабка эта его травами и «шепотком» на ноги подняла. Сейчас он в Красноярске живёт, здоровый как бык.
Я хотел ответить резкостью. Я же бизнесмен. Я же верю только в документы, в анализы, в науку. Но слова застряли в горле. Вспомнилась баба Нюра. Запах полыни и топлёного молока. Вспомнилось, как она водила руками над моей головой, не касаясь, а мне становилось легко.
— Это далеко? — спросил я хрипло.
— Сутки на поезде до Норильска, потом вертолётом, потом пешком. Глухомань. Но брат даст координаты.
В ту ночь я не спал. Я сидел в гостиной и смотрел на спящую в кресле Таисию и думал о том, что человек, загнанный в угол, готов поверить во что угодно. Разум протестовал. Разум требовал лететь в Израиль, в Германию, стучаться в двери экспериментальных лабораторий. Но что-то внутри — древнее, доставшееся от предков, — шептало: «Езжай».
Утром я объявил о своём решении.
— В тайгу? — Таисия побледнела. — Витя, ты сошёл с ума. Уля не перенесёт дороги. Ты посмотри на неё! Она же… Она же умирает! Ты хочешь, чтобы она умерла в тайге?!
— Таисия, — сказал я, — врачи развели руками. Они сказали, что не знают, что с ней. А я не могу сидеть и смотреть, как она умирает. Я должен попробовать всё. Всё, понимаешь? Если есть хоть один шанс из тысячи, я его использую.
Таисия заплакала. Она кричала, что я сумасшедший, что я подвергаю дочь опасности, что я верю в шарлатанов. Но я уже решил. Я позвонил Борису. Он дал мне координаты. Я договорился о вертолёте. Я взял Улю на руки — она была лёгкая, как пёрышко, — и понёс её в машину.
Таисия не поехала с нами. Она сказала: «Я не могу. Я не могу смотреть на это мракобесие. Я останусь дома. Я буду ждать». И я тогда подумал: «Странно. Мать, пусть и не родная, должна быть рядом. Должна держаться за дочь до последнего». Но я не стал спорить. Мне было не до споров.
Дорога была тяжёлой. Поезд. Вертолёт. Потом пешком по тайге, по узкой тропе, где нас вёл проводник — молчаливый старик-геолог, брат Бориса. Уля лежала у меня на руках, закутанная в одеяло. Она дышала тяжело, прерывисто. Я боялся, что она не доедет. Я боялся, что она умрёт у меня на руках в этой глуши. И тогда я буду виноват. Я буду виноват до конца жизни.
А потом мы вышли на поляну. И увидели избу. Маленькую, почерневшую от времени, с резными наличниками. Во дворе паслись козы. На верёвке сушились пучки трав. Пахло дымом, мёдом и полынью.
На крыльце сидела старуха. Маленькая, сгорбленная, в платке, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дерева. Ей было под сто лет, но глаза у неё были ясные, светлые, как у ребёнка. Она смотрела на нас и ждала. Как будто знала, что мы придём. Как будто она нас ждала всю жизнь.
— Привёз? — спросила она вместо приветствия. Голос у неё был тихий, но твёрдый.
— Привёз, — сказал я. — Дочь. Умирает. Врачи не знают, что с ней.
Бабка Дарья встала, подошла ко мне, заглянула в одеяло, где лежала Уля. Она долго смотрела на её лицо. Потом провела рукой над её головой, не касаясь. Потом понюхала её дыхание. Потом взяла её тонкую ручку и посмотрела на ногти.
И вдруг она отшатнулась. Как будто её ударили.
— Ох, Господи, — прошептала она. — Ох, деточка…
— Что? — спросил я. — Что с ней? Вы можете её спасти?
Бабка посмотрела на меня. Долго. Тяжело. И сказала:
— Неси её в избу. Быстро. И никому не звони. Никому не говори, где ты. Понял?
Я не понял, но послушался. Я занёс Улю в избу. Там было тепло. Пахло травами. На печи стоял чугунок. Бабка велела мне положить Улю на лавку, застеленную овчиной. Она сняла с неё одеяло. Она начала водить руками над её телом. Она шептала что-то. Не молитву. Не заговор. Что-то старое, на языке, которого я не знал. Она брала пучки трав, заваривала их в кипятке, давала Уле по ложечке. Уля глотала. Сначала с трудом. Потом легче.
Прошёл час. Два. Три. Уля спала. Дышала ровнее. Щеки у неё порозовели. Я сидел рядом и не верил своим глазам. За полгода в клинике она не становилась лучше ни на день. А тут, в избе, без капельниц, без гормонов, без профессоров, — ей стало лучше.
К вечеру Уля открыла глаза. Она посмотрела на меня и сказала, ясно, как раньше:
— Папа, я есть хочу. У тебя есть хлеб? С мёдом?
Я заплакал. Я, взрослый мужик, владелец логистических центров, заплакал, как мальчишка. Я обнял её. Я сказал: «Есть, доченька. Сейчас всё будет».
Бабка Дарья накормила её жидкой кашей на козьем молоке, дала ей тёплый отвар из ромашки и липы. Уля съела всё. Всё! За полгода она столько не ела.
А ночью, когда Уля уснула, бабка позвала меня на крыльцо. Она сидела, курила трубку — маленькую, деревянную, — и смотрела на звёзды. Тайга шумела. Где-то кричала сова.
— Сядь, Виктор, — сказала она. — Слушай меня внимательно. То, что я тебе сейчас скажу, ты должен услышать. И ты должен мне поверить. Потому что если ты не поверишь, твоя дочь умрёт. Не здесь. Дома. Через месяц. Через два.
Я сел. У меня тряслись руки.
— Дитё не болело, — прошептала бабка, и голос у неё стал ледяным. — Её ТРАВИЛИ.
Я побледнел. Я почувствовал, как кровь отлила от лица.
— Что? Как травили? Кто? Что вы говорите?
— Травили её медленно. Понемногу. Каждый день. Малыми дозами. Чтобы никто не понял. Чтобы врачи думали, что это болезнь. Чтобы она угасала, как свеча. Я такие случаи видела. Три раза за свою жизнь видела. И все три раза травил тот, кто был ближе всего. Тот, кто кормил. Тот, кто поил. Тот, кому дитё доверяло.
— Таисия? — прошептал я. — Нет. Нет, не может быть. Таисия её любит. Таисия ей как мать. Она ей мусс делает. Она ей…
Бабка перебила меня:
— Мусс. Ты сам сказал — мусс. Из тыквы с имбирём. Яркий. Оранжевый. Сладкий. Имбирь перебивает вкус. Тыква перебивает запах. А в муссе — то, что я сегодня из неё выводила. Трава такая есть. В тайге растёт. Называется «волчья ягода», а по-научному — аконит. Малая доза — человек слабеет. Ноги не держат. Голова кружится. Сонливость. А врачи ничего не находят, потому что в крови он через сутки распадается. А большая доза — сердце останавливается. И никто не поймёт. Подумают — болезнь. Подумают — сердце не выдержало.
Я сидел и не мог дышать. Я вспоминал. Таисия. Она всегда кормила Улю сама. Она никому не доверяла её кормить. Она говорила: «Я сама. Я знаю, что ей можно, что ей нельзя. У неё диета». Она не разрешала медсёстрам давать Уле еду из больничной столовой. Она приносила свою. В баночках. В контейнерах. Она говорила: «У неё аллергия. Ей можно только моё». И врачи соглашались. Потому что она — жена. Потому что она — мать.
А ещё я вспомнил: Уле становилось хуже после того, как Таисия появлялась в нашей жизни. Не сразу. Постепенно. Сначала Уля стала уставать. Потом стала плохо спать. Потом стала терять вес. Мы думали — переходный возраст. Мы думали — школа. А это был яд. Медленный яд.
— Зачем? — спросил я. Голос у меня дрожал. — Зачем ей это? Она же… Она же её любила. Она же…
Бабка покачала головой.
— А ты подумай, Виктор. Ты — богатый человек. У тебя сеть центров. У тебя квартира. У тебя счета. А у твоей дочери, после смерти матери, осталось наследство. Квартира её матери. Дача. Деньги на счёте, которые её мать оставила ей до совершеннолетия. Ты — опекун. А если дочери не станет… Кто получит наследство? Ты. А если тебя не станет… Кто получит всё? Жена. Таисия. Понимаешь? Она не Улю травила. Она тебя травила через Улю. Она хотела, чтобы ты страдал. Чтобы ты был слабый. Чтобы ты подписал бумаги. Чтобы ты переписал всё на неё. А потом… А потом и тебя бы не стало. Так такие люди делают.
Я встал. Я ходил по крыльцу. Я не верил. Я не хотел верить. Потому что если это правда, то я три года жил с женщиной, которая убивала мою дочь. Я спал с ней в одной кровати. Я ел её еду. Я доверял ей самое дорогое — Улю.
— Что мне делать? — спросил я. — Что мне делать, бабка Дарья?
— А ты не возвращайся домой сразу, — сказала она. — Поживи у меня неделю. Пусть дитё очистится. Я её травами отпою. Я её на ноги поставлю. А ты пока позвони своему другу Борису. Пусть он наймёт человека, который проверит твой дом. Тихо. Без шума. Пусть проверит кухню. Пусть проверит баночки, в которых твоя жена носит еду. Пусть проверит её телефон. Пусть проверит её счета. И ты всё поймёшь.
Я так и сделал. Я позвонил Борису. Я сказал: «Боря, мне нужна помощь. Срочно. Без вопросов. Найми частного детектива. Пусть проверит мою квартиру. Пусть проверит Таисию». Борис не стал задавать вопросов. Он сказал: «Понял. Сделаю».
Неделя в тайге прошла, как один день. Бабка Дарья поила Улю отварами. Она кормила её козьим молоком, кашей, мёдом, печеной картошкой. Она водила её по утрам босиком по росе. Она заставляла её дышать запахом пихты. И Уля оживала на глазах. На третий день она уже встала с лавки и пошла сама. На пятый день она уже бегала во дворе за козами и смеялась. Смеялась! Я не слышал её смеха полгода! Полгода я слышал только её стоны и кашель. А тут она смеялась. И волосы у неё стали блестеть. И щёки порозовели. И глаза стали ясными.
На седьмой день позвонил Борис. Голос у него был глухой.
— Витя, — сказал он, — ты сидишь? Сядь. Мы нашли. В твоей квартире, в кухонном шкафу, за банками с крупой, стоит коробочка. В ней — порошок. Белый. Мы отдали его в лабораторию. Это аконит. Концентрированный. Смертельный. Одна чайная ложка — и человек не встанет. А в баночках, в которых Таисия носила Уле еду в больницу, нашли следы того же порошка. И ещё… Витя, мы проверили её телефон. Она переписывалась с каким-то мужиком. Он её называл «моя девочка». Она ему писала: «Скоро всё будет наше. Старик подпишет. Девчонка долго не протянет. Надо только подождать». И ещё… Она за месяц до болезни Ули оформила на себя доверенность на твои счета. Генеральную доверенность. Ты помнишь, ты подписывал? Ты тогда был в командировке, она тебе подсунула бумаги, сказала, что это для школы, для Ули.
Я сидел и слушал. И мне казалось, что земля уходит из-под ног. Я вспомнил: да, был такой день. Таисия пришла ко мне с папкой. Сказала: «Витя, подпиши, это для школы, Уле нужна справка для поездки». Я подписал, не глядя. Я ей доверял. Я ей верил, как себе.
— И ещё одно, Витя, — сказал Борис. — Мы нашли у неё в квартире, в её старой квартире, где она жила до вас, дневник. Она там писала: «Марина умерла так вовремя. Если бы не она, я бы никогда не попала в этот дом. А теперь я — жена. Теперь я — мать. Теперь мне осталось только убрать девчонку. Она мешает. Она — наследница. А я должна быть единственной наследницей». Витя, она не любила Улю. Она её ненавидела. С самого начала.
Я положил трубку. Я посмотрел на Улю, которая играла во дворе с козой. Я посмотрел на бабку Дарью, которая сидела на крыльце и чистила картошку. И я понял: бабка была права. Дитё не болело. Её травили. Травила та, кого я называл женой.
Мы вернулись домой через два дня. Я не предупредил Таисию. Я приехал ночью. Я открыл дверь своим ключом. Таисия спала в спальне. На тумбочке стояла её баночка с муссом. Та самая, оранжевая. Она готовила её для Ули на утро. Я взял эту баночку и поставил её в пакет. Для полиции.
Утром я разбудил Таисию. Я сказал: «Таисия, нам надо поговорить». Она вышла на кухню, в халате, сонная, и увидела Улю. Улю, которая стояла на своих ногах, румяная, с блестящими глазами, с косой, которую ей заплела бабка Дарья. И Таисия побледнела. Она побледнела так, как бледнеют люди, которые увидели призрака. Потому что она думала, что Уля умрёт. Она думала, что мы вернёмся из тайги с гробом. А мы вернулись с живой дочерью.
— Уля? — прошептала она. — Ты… Ты жива? Ты… Ты ходишь?
— Хожу, — сказала Уля. Голос у неё был твёрдый. Не детский. Взрослый. — Тётя Таисия, я всё знаю. Бабка Дарья мне всё рассказала. Ты меня травила. Ты мне в мусс яд клала. Я помню, как мне после твоего мусса становилось плохо. Как меня тошнило. Как у меня кружилась голова. Я думала, что я болею. А это ты меня травила.
Таисия начала кричать. Она кричала, что это ложь, что это бабка-шарлатанка её оклеветала, что это я сошёл с ума, что я поверил какой-то старухе из тайги. Она плакала. Она падала на колени. Она говорила: «Витя, ты же меня любишь! Витя, ты же мне веришь! Я же твоя жена!»
А я стоял и смотрел на неё. И я видел не жену. Я видел чужого человека. Человека, который три года играл роль любящей матери. Человека, который читал моей дочери сказки, а потом клал ей в еду яд. Человека, который улыбался мне за завтраком, а потом писал любовнику: «Скоро всё будет наше».
Я достал из кармана распечатки. Переписку. Результаты лаборатории. Доверенность. И положил их на стол.
— Таисия, — сказал я, — вот порошок из твоего шкафа. Вот результаты анализа баночек. Вот твоя переписка. Вот твой дневник. Ты можешь кричать сколько хочешь. Но я тебе больше не верю. Ни одному твоему слову.
В этот момент в дверь позвонили. Это была полиция. Борис уже вызвал их. Они вошли. Они обыскали квартиру. Они нашли коробочку с порошком. Они нашли баночки. Они увезли Таисию. Она кричала, когда её уводили: «Витя! Витя! Ты пожалеешь! Я тебя любила! Я всё для вас делала!» Но я не пожалел. Я не пожалел ни разу.
Суд был через полгода. Таисию осудили на двенадцать лет. За покушение на убийство несовершеннолетней. За попытку завладеть чужим имуществом. Её любовник тоже сел. Он оказался мошенником, который уже не раз проворачивал такие схемы — втирался в доверие к одиноким вдовам и вдовцам, а потом обирал их.
А Уля… Уля выздоровела. Полностью. Через месяц она уже пошла в школу. Через три месяца она уже бегала, прыгала, смеялась, как раньше. Врачи в «Северном Медисе» разводили руками. Профессор Рубинштейн смотрел на её анализы и говорил: «Это чудо. Это необъяснимо. Она здорова. Полностью здорова». А я молчал. Я знал, что это не чудо. Это бабка Дарья. Это тайга. Это травы. Это правда, которую сказала старуха: «Дитё не болело — её травили». И как только яд перестали давать, дитё ожило.
Прошёл год. Мы с Улей живём вдвоём. В нашей квартире. Я больше не работаю сутками. Я стал проводить с ней больше времени. Мы ездим на дачу. Мы читаем мифы Древней Греции — те самые, которые ей читала Таисия, но теперь их читаю я. И Уля говорит: «Папа, ты читаешь даже лучше, чем она. Потому что ты читаешь с любовью. А она читала, чтобы я быстрее уснула и она могла мне яд подсыпать».
А летом мы ездим к бабке Дарье. В тайгу. На плато Путорана. Уля называет её «бабушка Дарья». Она помогает ей собирать травы. Она доит коз. Она спит на той самой лавке, где она ожила. А бабка Дарья гладит её по голове и говорит: «Живи, деточка. Живи долго. И никого не бойся. Потому что у тебя есть папа, который тебя никому не отдаст. Ни врачам, которые разводят руками. Ни жене, которая травит. Никому».
И знаете, что я понял за этот год? Я понял, что самая страшная болезнь — это не та, которую не могут диагностировать врачи. Самая страшная болезнь — это когда рядом с тобой живёт человек, который тебя ненавидит, а ты думаешь, что он тебя любит. Это когда ты доверяешь человеку свою дочь, а он её травит. Это когда ты подписываешь бумаги, не глядя, потому что ты веришь.
Я больше никому не верю слепо. Я проверяю. Я смотрю. Я слушаю свою дочь. Потому что дочь — это самое дорогое, что у меня есть. И я её чуть не потерял. Не из-за болезни. Из-за своей слепоты. Из-за того, что я не заметил, что женщина, которая мне улыбалась, была убийцей.
Если бы я не поехал к бабке Дарье, если бы я послушал Таисию и остался дома, если бы я поверил врачам, которые сказали «она здорова, мы не знаем, что с ней», — Ули бы сейчас не было. Её бы не было. И я бы жил с убийцей, который бы потом отравил и меня. И всё моё имущество досталось бы ей и её любовнику.
Но я поехал. Я поверил старухе из тайги, которой под сто лет. Я поверил в травы, в «шепоток», в то, что баба Нюра мне говорила в детстве: «Доктора лечат тело, а душу отчитывает тот, кто любит».
Меня зовут Виктор. Мне сорок два года. У меня есть дочь Ульяна. Ей тринадцать лет. Она жива. Она здорова. Она смеётся. И каждый вечер, когда я укладываю её спать, я говорю ей: «Спи, доченька. Папа рядом. Папа тебя никому не отдаст. Никогда».
А бабка Дарья… Бабка Дарья до сих пор живёт в своей избе в тайге. Ей уже сто лет. И к ней до сих пор идут люди. Идут те, кому врачи развели руками. Идут те, кого травили, кого сглазили, кого предали. И она их лечит. Не лекарствами. А правдой. Потому что она видит правду. Она видит то, что не видят врачи в белых халатах. Она видит, когда дитё не болеет, а его травят. И она говорит это в лицо. И от этого человеку становится страшно. Но потом становится легко. Потому что правда — это лучшее лекарство.
Конец.
