2. *Я ПРОСНУЛАСЬ ЛЫСОЙ В ДЕНЬ

*Я ПРОСНУЛАСЬ ЛЫСОЙ В ДЕНЬ СВАДЬБЫ СЫНА*

Я проснулась от холода. Странного холода в голове.

В нашей квартире на Пречистенке всегда тепло, даже зимой. А тут будто сквозняк гулял прямо по коже. Я автоматически подняла руку, чтобы поправить волосы. Я всегда сплю с распущенными, у меня были густые, до лопаток, каштановые, с проседью. Моя гордость.

Рука нащупала ежик. Колючий, жесткий, как у новобранца.

Я села на кровати. Включила ночник. Провела еще раз. Еще. Ладонь скользила по голому черепу, цепляясь за какие-то жалкие островки волос.

Я вскочила и босиком побежала в ванную. Свет. Зеркало.

На меня смотрела не я. На меня смотрела испуганная старуха с голым, блестящим черепом, покрытым царапинами от машинки. Кто-то остриг меня наголо. Ночью. Пока я спала в своей квартире, запертой изнутри.

И я сразу поняла, кто.

Вика.

Моя будущая невестка, Виктория. Девочка из Подольска с идеальными зубами, идеальным инстаграмом и мертвой хваткой. Три месяца назад, когда Дима, мой сын, привел ее знакомиться, она первым делом спросила не “как ваше здоровье, Марина Сергеевна”, а “а сколько квадратов ваша квартира? В центре это же состояние”.

Моя квартира. Трешка, 84 квадрата, на Пречистенке. Осталась от родителей, от деда-профессора. Я живу тут одна 15 лет, с тех пор как муж умер, а Дима уехал. Это все, что у меня есть.

А неделю назад я услышала их разговор на кухне, когда вышла за чаем. Дима говорил: “Маму надо как-то определять, она забывает, теряет ключи”. А Вика отвечала: “Милый, есть такая процедура опеки. Если доказать, что человек недееспособен, опекун получает право распоряжаться имуществом. В интересах опекаемого, конечно. Мы бы продали эту старушечью трешку и купили нам таунхаус”.

Они думали, что я не слышу.

В воскресенье у меня пропали ключи. Потом нашлись. На тумбочке. Я тогда не придала значения. А теперь поняла – она сделала дубликат.

Я схватила телефон. Руки тряслись.

– Дима! Дима, приезжай сейчас же!
– Мам, ты чего? У нас выезд в ЗАГС через два часа, у Вики макияж…
– Твоя Вика ночью обрила меня налысо!

Пауза. Потом вздох.

– Мам. Опять. Ты серьезно сейчас? Вика всю ночь была со мной в отеле. Мы репетировали клятвы. У тебя опять… фантазии? Ты пила снотворное?

– Я не пила! Приезжай и посмотри!

Через час они приехали. Картина маслом: мой сын в костюме, красавец, и его невеста в белом шелковом халате, с укладкой, с сияющим лицом.

Я открыла им дверь, лысая, в халате.

Вика ахнула. Так натурально, что я бы сама поверила, если бы не знала правду. Она закрыла рот ладошкой:

– Боже! Марина Сергеевна! Какой ужас! Кто это сделал?! Дима, смотри!

Дима посмотрел на меня с жалостью и злостью одновременно. Как на больного ребенка.

– Мам, ну что за цирк. Надень парик. У нас сегодня самый важный день. Не надо портить его своими… – он запнулся, подбирая слово, -…своими выдумками.

– Это не выдумки! – я кричала. – Это она! Она хочет, чтобы меня признали сумасшедшей! Чтобы забрать квартиру!

Тут Вика заплакала. Красиво, без туши.

– Марина Сергеевна, зачем вы так? Я же вас люблю как маму. Дима, скажи ей.

Дима обнял Вику.

– Мам, пожалуйста. Надень тот парик, что тебе папа дарил. И приезжай в ресторан. И веди себя нормально. Я тебя прошу.

И они ушли. Оставив меня одну. Лысую. В день свадьбы моего единственного сына.

Я надела парик. Дешевый, синтетический, который муж купил мне для химиотерапии подруги, когда я ходила ее навещать. Он кололся и съезжал.

Я поехала в ресторан. Сидела в третьем ряду, как дальняя родственница. Гости шептались. Я слышала: “Это мама жениха? Говорят, у нее деменция, она сама себя обрила”.

А потом тамада дал слово Вике. Она встала с бокалом и сказала, глядя на меня:

– Я хочу сказать спасибо всем, кто пришел. Особенно маме Димы. Марине Сергеевне. Мы знаем, что ей сейчас тяжело. И мы с Димой, как любящие дети, уже думаем, как оформить опеку, чтобы окружить ее заботой и присмотром. Чтобы она не навредила себе.

Опека. Вот оно. Слово прозвучало. Все закивали. Какая заботливая невестка.

Мой сын кивал вместе со всеми. Смотрел на нее с обожанием.

В тот момент что-то во мне умерло. И что-то родилось.

Я молча встала, сняла парик и положила его на стол. Лысая голова блестела под софитами ресторана. Стало тихо.

– Смотрите, – сказала я громко. – Смотрите все. Это сделала ваша заботливая невеста. Чтобы выставить меня сумасшедшей и забрать мою квартиру на Пречистенке. Наслаждайтесь свадьбой.

И вышла.

Дома я не плакала. Я сидела на кухне и смотрела на свое отражение в темном окне. Жалкая лысая старуха.

Но ярость, которая кипела во мне, была чистой и холодной.

Вика еще не знала, что я сделала этим утром. А я сделала это в 6 утра, сразу после того, как обнаружила себя лысой. Пока они делали макияж в отеле.

Я сделала две вещи.

Первое. У меня в квартире уже месяц стояла скрытая камера. Маленькая, в виде зарядки. Я купила ее после того, как у меня начали пропадать вещи. Я никому не говорила. Я боялась, что схожу с ума. В 6 утра я вытащила флешку из этой зарядки. И там было все.

Как в 2:17 ночи дверь моей квартиры открывается ключом. Как входит Вика в перчатках и маске. Как она подходит к моей кровати. Я спала – накануне она угостила меня своим “успокоительным чаем” из термоса, который принесла “помириться”. В чае было снотворное. На видео видно, как она достает машинку и методично, с улыбкой, бреет меня налысо. Как собирает мои волосы в пакет. Как фотографирует меня на телефон. И как уходит, закрыв дверь.

Второе. В 7:30 утра, лысая, в капюшоне, я поехала не в полицию. Я поехала к нотариусу. К своему старому другу, Семену Борисовичу, который 20 лет вел дела моего отца.

– Сеня, мне нужно срочно оформить дарственную, – сказала я.

– На кого? На сына?

– Нет. На дарственную с отлагательным условием. И на завещание.

За два часа мы все сделали. По закону, если я признана недееспособной, все сделки, совершенные за 6 месяцев до этого, оспариваются. Поэтому я сделала ход на опережение. Я подарила свою квартиру… нет, не сыну. Я подарила ее своей внучатой племяннице Кате, девочке из Иркутска, которая учится в Москве и ютится в общаге. С условием пожизненного проживания для меня. И с условием: если кто-то попытается оформить надо мной опеку без моего согласия, договор дарения вступает в силу немедленно и квартира переходит к Кате в тот же день. А завещание, где все равно все Диме, аннулируется.

Семен Борисович все заверил, внес в Росреестр через электронную подачу. С 10 утра моя квартира мне уже не принадлежала. Формально я была просто жильцом.

А в 11 утра я смонтировала видео с камеры. Обрезала, оставила самое смачное. И отправила его в одном сообщении трем адресатам: Диме, свахе – маме Вики, и в общий чат гостей свадьбы, который создала Вика.

Сообщение ушло в 18:04. Ровно в тот момент, когда Вика говорила тост про опеку.

Я сидела дома и видела, как в чате появляются две синие галочки. Потом – “сообщение прочитано”.

Через 15 минут мой телефон начал разрываться.

Первой позвонила мама Вики. Кричала: “Вы что творите, вы с ума сошли, вы позорите девочку!”

Вторым позвонил Дима. Голос был не злой. Голос был убитый.

– Мам… это правда?

– Посмотри видео еще раз, сынок. Посмотри на ее улыбку.

Тишина. Потом всхлип.

– Она сказала… она сказала, что ты сама… что у тебя… Господи, мам, что я наделал. Мы сейчас приедем.

– Не надо приезжать в ресторан. Приезжайте домой. И возьми Катю. Я хочу вас познакомить.

Они приехали в 11 вечера. Вика не приехала. Дима приехал один, с Катей, с тортом, который он забрал со своей же свадьбы, и с моим париком, который я забыла в ресторане.

Он встал на колени прямо в коридоре. Мой 30-летний сын, в свадебном костюме, встал на колени перед лысой матерью.

– Прости меня. Я идиот. Я слепой идиот. Я так хотел, чтобы у меня была семья… что не видел, что у меня уже есть семья.

Катя, девочка 19 лет, которая только что узнала, что стала владелицей квартиры на Пречистенке, стояла и плакала. Она подошла и обняла меня.

– Тетя Марина, я не возьму квартиру. Я не хочу.

– Возьмешь, – сказала я. – И будешь жить в маленькой комнате. А я буду жить в большой. И мы будем жить вместе. А этот, – я кивнула на Диму, – будет приходить и платить за коммуналку в качестве извинений.

Мы смеялись до двух ночи. Лысая старуха, брошенный жених и студентка из Иркутска ели свадебный торт ложками из кастрюли.

А Вика? Свадьба, конечно, не состоялась. Гости разошлись после того видео. Мама Вики увела ее. Говорят, она пыталась сказать, что это был пранк для ТикТока.

Через неделю Дима подал на развод. Брака еще не было, ЗАГС был назначен на понедельник, а в субботу была только вечеринка. Так что разводиться не пришлось.

А еще через неделю ко мне пришел участковый с заявлением от Виктории: я якобы угрожаю ей. Я показала ему видео. Участковый посмотрел и сказал: “Марина Сергеевна, а вы не хотите написать заявление? Тут 139-я, незаконное проникновение, и 116-я, побои, ну, в моральном смысле. И 167-я, умышленная порча… волос, в общем”.

Я написала. Дело завели.

Сейчас у меня потихоньку отрастают волосы. Короткий ежик, седой. Мне идет, говорит Катя. Дима живет отдельно, но приходит каждый день. Помогает. Учится заново быть сыном.

А квартира? Квартира теперь у нас с Катей пополам. Я аннулировала дарение и сделала новое – на двоих. Чтобы никакая Вика больше не позарилась.

Иногда я смотрю то видео. На ее улыбку, когда она меня бреет. И понимаю – она хотела сделать меня сумасшедшей, жалкой, лысой старухой, чтобы забрать стены.

А в итоге она подарила мне новую семью. И новую прическу, которая мне, черт возьми, очень идет.

*Конец.*