GOODKIRA

Cоветы для жизни в гармонии с природой и собой

Блоги

2. Я вернулась с моря загорелая, стройная

Я вернулась с моря загорелая, стройная и счастливая. Такой счастливой я не была давно.

Мы с мужем ездили в Сочи. Десять дней. Море, солнце, набережная, хачапури по вечерам, вино, которое мы пили на балконе и смеялись до боли в животе. Я привезла с собой три килограмма ракушек, фотографий — на целую жизнь, и загар — ровный, золотистый, как у девушек из рекламы. Я стояла перед зеркалом дома и думала: «Господи, какая же я красивая. Какая же я отдохнувшая. Вот теперь — жить!»

А вечером у меня так сильно заболел живот, что меня увезли на скорой.

Всё началось внезапно. Мы только разобрали чемоданы. Муж, Дима, пошёл в душ. Я стояла на кухне, резала помидоры для салата, и вдруг — резкая боль. Как будто внутри что-то сжалось. Как будто кто-то вцепился мне в живот изнутри. Я согнулась. Нож упал. Помидор покатился по полу.

— Дима! — крикнула я. — Дима, мне плохо!

Он выскочил из душа, в полотенце, мокрый. Увидел меня — бледную, с испариной на лбу, — и сразу вызвал скорую. Я пыталась шутить:

— Да ладно, это, наверное, хачапури. Или мидии. Или… Я переела на море. Сейчас пройдёт.

Не прошло. Боль становилась сильнее. Она накатывала волнами. То отпускала, то снова — резкая, острая, будто ножом. Я лежала на диване, держалась за живот и думала: «Ну вот. Только приехала. Только отдохнула. И сразу — больница».

Скорая приехала быстро. Молодой фельдшер, совсем мальчик, посмотрел на меня, пощупал живот, покачал головой и сказал:

— В больницу. Срочно. Похоже на аппендицит. Или на что-то другое. Не будем гадать.

Меня положили на носилки. Дима ехал рядом, держал меня за руку. Он говорил:

— Всё будет хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо. Ты у меня сильная. Ты…

А я смотрела на потолок скорой и думала: «Аппендицит? В тридцать два года? Ну вот, а я так хотела на работу выйти загорелой и красивой».

Меня привезли в больницу. Приёмный покой. Яркий свет. Запах лекарств. Медсестра с усталыми глазами. Она оформила меня, померила давление, температуру, и сказала:

— Палата 14. Двухместная. Сейчас вас проводят.

Меня положили в двухместную палату. Палата была небольшая, но чистая. Два кровати. Тумбочки. Окно. На одной кровати уже лежала женщина. Лет шестидесяти пяти. Седые волосы, собранные в пучок. Добрые глаза. Она посмотрела на меня и улыбнулась:

— Здравствуй, милая. Ты чего это к нам? Тоже с животом?

— Да, — прошептала я. — Живот болит. Сильно.

— Меня зовут Зинаида Петровна, — сказала она. — А тебя?

— Марина, — сказала я.

— Ну, Марина, располагайся. У нас тут хорошо. Кормят так себе, но зато весело. Ты не бойся. Тут врачи хорошие. Молодые, правда, но хорошие.

Я легла. Медсестра поставила мне капельницу. Боль немного отпустила. Я уснула. Сквозь сон я слышала, как Зинаида Петровна шепталась с кем-то по телефону: «Да, новенькая. Молоденькая. Загорелая. С моря приехала. Живот болит. Жалко девочку».

Утром меня по очереди осмотрели три молодых врача.

Первый пришёл рано. Часов в восемь. Высокий, в белом халате, с папкой. Он представился:

— Я хирург. Петров Андрей Сергеевич. Расскажите, что болит, где, как.

Я рассказала. Он пощупал живот. Нажал тут, нажал там. Спросил: «Здесь болит? А здесь? А если так?» Я отвечала. Он хмурился. Потом сказал:

— Не похоже на аппендицит. Аппендицит обычно справа и внизу. А у вас… У вас болит везде. И… Странно. Давайте анализы подождём. И УЗИ сделаем.

И ушёл.

Второй пришёл через час. Тоже молодой. Тоже в белом халате. Только поменьше ростом, с очками. Он представился:

— Гастроэнтеролог. Сидоров Михаил Иванович. Что ели на море? Мидии? Устрицы? Острую пищу?

Я рассказала про мидии, про хачапури, про вино. Он кивал. Пощупал живот. Тоже нажал тут, там. Сказал:

— Может, панкреатит? Или отравление? Или… Хм. Тоже не ясно. Давайте анализы. И УЗИ.

И ушёл.

Третий пришёл ещё через час. Самый молодой. Лет двадцати семи. С весёлыми глазами. Он представился:

— Гинеколог. Волков Дмитрий Александрович. Марина, а у вас… Ну, вы понимаете… Когда были последние… Ну…

Я покраснела. Я поняла, о чём он. Я сказала:

— Ну… Месяц назад. Нет, недели три назад. Я… Я точно не помню. На море… На море у меня всё сбилось. Из-за жары, из-за перелёта. Я…

Он посмотрел на меня внимательно. Потом сказал:

— А давайте мы вам УЗИ сделаем. Не просто живота. А… Ну, полное. Хорошо?

И ушёл.

И тут соседка по палате расхохоталась.

Зинаида Петровна смеялась так, что у неё слёзы текли. Она держалась за живот, за бока, и хохотала. Я смотрела на неё и не понимала:

— Зинаида Петровна, что с вами? Что смешного? Мне же плохо! Мне же больно!

Она сквозь смех сказала:

— Ой, Марина! Ой, милая! Ты не понимаешь! Ты… Ты же… Ой, не могу!

— Что я? — спросила я. — Что?

Она вытерла слёзы и сказала:

— Милая, ты не поняла, что тут происходит? Три молодых врача. Три! И все по очереди к тебе! Хирург, гастроэнтеролог, гинеколог! Ты думаешь, они твой живот смотрят? Они на тебя смотрят! Ты же с моря! Загорелая! Стройная! В короткой ночнушке! Да они тут все… Они же специально! У нас тут молодых врачей — раз, два и обчёлся! А тут ты! Красавица! Они же друг перед другом выпендриваются! Кто лучше диагноз поставит! Кто красивее тебя осмотрит!

Я покраснела до корней волос. Я вспомнила, как первый врач долго щупал мой живот. Как второй — спрашивал про мидии и смотрел не на живот, а на меня. Как третий — смущался и краснел. Я думала, мне показалось. А оказывается…

— Зинаида Петровна, да ну что вы! — сказала я. — Они же врачи! Они же…

— Врачи — тоже люди! — сказала она и снова засмеялась. — Особенно молодые! Ты бы видела, как они в коридоре спорили! Кто к тебе первый пойдёт! Я всё слышала! Я же у двери лежала! Один говорит: «Я хирург, я первый!» Другой: «Нет, я гастроэнтеролог, у неё отравление!» Третий: «А я гинеколог, у неё…» Ой, Марина, я давно так не смеялась! Спасибо тебе! Ты меня вылечила своим приходом!

Я тоже засмеялась. Сквозь боль. Сквозь слёзы. Потому что это было смешно. И страшно. И неловко. И… И вдруг мне стало легче. Боль как будто отпустила.

Но оказалось… Оказалось, что Зинаида Петровна смеялась не только поэтому.

Оказалось, что настоящая причина — впереди.

Через час меня повели на УЗИ. Врач-узист, женщина лет сорока, с добрым лицом, водила датчиком по моему животу и молчала. Потом она посмотрела на меня и сказала:

— Марина, а вы знаете, что вы беременны?

Я села. Прямо на кушетке. Я сказала:

— Что?

Она сказала:

— Беременны. Срок — двенадцать недель. Двенадцать недель, Марина. У вас будет ребёнок.

Я смотрела на неё и не верила. Двенадцать недель? Это же три месяца! Три месяца я не знала, что беременна? Я же… Я же пила вино на море! Я же… Я же каталась на банане! Я же… Я же…

— Как двенадцать недель? — прошептала я. — У меня же… У меня же были… Ну, я же… Я думала, это из-за жары сбилось. Я думала…

Врач сказала:

— Бывает. У многих бывает. Особенно если цикл нерегулярный. А боли у вас — это тонус. Матка растёт. Ребёнок растёт. Вам надо лежать. Вам надо беречься. Вам нельзя нервничать. Вам нельзя… Ну, вино — уже нельзя. И банан — тоже нельзя.

Я вышла из кабинета УЗИ и села в коридоре. У меня дрожали руки. У меня дрожали ноги. Я — беременна. Я буду мамой. Я… Я не планировала. Мы с Димой планировали… Ну, когда-нибудь. Потом. Через год. Через два. Когда квартиру купим. Когда карьеру сделаю. Когда… А оказалось — уже. Уже двенадцать недель. Уже ребёнок. Уже…

Я вернулась в палату. Зинаида Петровна посмотрела на меня и сразу всё поняла. Она сказала:

— Ну что? Я же говорила! Гинеколог-то не зря приходил! Он-то всё понял! Он-то сразу догадался! А эти двое — хирург с гастроэнтерологом — они просто так ходили. На красоту смотреть. А гинеколог — он профессионал! Он-то и поставил диагноз!

И мы обе засмеялись. Я смеялась и плакала. Плакала и смеялась.

Вечером пришёл Дима. Он пришёл с пакетом. С яблоками. С водой. С цветами. Он сел рядом и спросил:

— Ну что сказали? Аппендицит? Будут резать?

Я посмотрела на него. Я взяла его за руку. Я сказала:

— Дима, нас будет трое.

Он не понял. Он сказал:

— В смысле, трое? Ты о чём?

Я сказала:

— Дима, я беременна. Двенадцать недель. У нас будет ребёнок.

Он молчал. Долго. Секунду. Две. Десять. Я думала, он сейчас упадёт. Или закричит. Или… А он вдруг заплакал. Мужчина, тридцати четырёх лет, здоровый, сильный, который никогда не плакал, — он заплакал. Он обнял меня. Прямо в больничной палате. При Зинаиде Петровне. При всех. Он обнял меня и сказал:

— Марина, ты… Ты… Это же… Это же счастье! Это же… Господи, я буду папой! Я буду папой! Марина, я люблю тебя! Я так люблю тебя!

Зинаида Петровна тоже заплакала. Она сказала:

— Ой, дети! Ой, как же хорошо! Вот это я понимаю — приехала с моря! С моря — и сразу с ребёнком! Ну, не с ребёнком, а с… Ну, вы поняли!

И вся палата смеялась и плакала.

Меня оставили в больнице ещё на неделю. На сохранение. Мне кололи уколы. Мне ставили капельницы. Мне запретили вставать. Зинаида Петровна ухаживала за мной, как за дочерью. Она приносила мне бульон, который ей приносил сын. Она рассказывала мне про своих детей, про своих внуков. Она говорила:

— Марина, ты не бойся. Рожать — это не страшно. Это больно, да. Но это… Это такое счастье, что ты забудешь про боль. Ты родишь — и поймёшь. Вот увидишь.

А три молодых врача… Они продолжали приходить. Каждый день. Хирург — Петров — приносил мне шоколадку и говорил: «Ну что, Марина, как живот? Не болит? А то я… Я могу посмотреть». Гастроэнтеролог — Сидоров — приносил мне яблоки и говорил: «Марина, вы диету соблюдаете? Вам нельзя острое. И мидии — нельзя». А гинеколог — Волков — приходил серьёзный, смотрел анализы, говорил: «Всё хорошо. Тонус снимается. Ребёнок развивается нормально. Сердцебиение хорошее».

И Зинаида Петровна каждый раз после их ухода смеялась и говорила:

— Ой, Марина, ты у нас тут — звезда! У нас тут за три года столько врачей не было, сколько за одну неделю к тебе пришло! Ты бы видела, как они в коридоре друг друга отпихивают! «Я первый! Нет, я первый!»

Я смеялась. И думала: «Господи, как же хорошо, что я попала именно в эту палату. Именно к Зинаиде Петровне. Именно к этим врачам. Как же хорошо, что живот заболел именно сейчас. А не через месяц. А не позже. Потому что если бы я не попала в больницу — я бы не узнала, что беременна. Я бы… Я бы продолжала пить вино. Я бы продолжала работать на износ. Я бы… А теперь я знаю. Теперь я берегусь. Теперь я лежу. Теперь я — будущая мама».

Через неделю меня выписали. Дима забрал меня на машине. Он открыл мне дверь, как королеве. Он положил мне под спину подушку. Он вёз меня медленно, аккуратно, объезжая каждую ямку. Я смеялась:

— Дима, ты что? Я же не хрустальная!

А он говорил:

— Ты — самая дорогая. Ты и наш малыш. Я вас теперь буду беречь. Я вас никому не отдам.

Дома меня ждал сюрприз. Дима за то время, пока я лежала в больнице, успел… Он купил кроватку. Маленькую, белую. Он купил пелёнки. Он купил… Он купил книгу «Будущий папа». И читал её. По ночам. Пока я спала. Он читал и подчёркивал карандашом.

— Дима, — сказала я. — Ты что, серьёзно? Ты уже всё купил?

— А что? — сказал он. — Надо же готовиться. У нас всего шесть месяцев осталось. Шесть месяцев — это мало. Это очень мало.

Беременность протекала хорошо. Токсикоза почти не было. Я ходила на работу до седьмого месяца. Коллеги смеялись: «Марина, ты же с моря приехала загорелая! А теперь — беременная! Ты что, на море ребёнка привезла?» Я смеялась: «Да! Привезла! С моря!»

А Зинаида Петровна… Мы с ней подружились. Я навещала её в больнице, когда её выписали, потом — дома. Она стала как бабушка для нашего будущего ребёнка. Она вязала ему носочки. Маленькие, розовые и голубые — потому что мы не знали, кто будет. Она говорила:

— Марина, я тебе вот что скажу. Я в больнице тридцать лет пролежала. Ну, не тридцать, но много. Я столько всего видела. Но такую историю, как твоя, — никогда. Чтобы приехать с моря, попасть в больницу, а выйти — беременной! Это же… Это же кино! Это же судьба!

И вот настал день родов. Это было в марте. Снег ещё лежал. А у меня… У меня начались схватки. Дима отвёз меня в роддом. В тот же роддом, где была больница, где я лежала. И знаете, кто принимал у меня роды? Да. Тот самый гинеколог. Волков Дмитрий Александрович. Тот самый третий врач. Тот самый, который первым догадался, что я беременна.

Он вошёл в родзал и сказал:

— Ну что, Марина? Помните меня? Я же говорил, что у вас всё будет хорошо. Вот видите — я был прав.

Я родила девочку. Маленькую. Три килограмма двести граммов. С чёрными волосиками. С громким криком. Дима, когда её увидел, снова заплакал. Он сказал:

— Марина, она похожа на тебя. Она такая же красивая. Такая же загорелая. Ну, не загорелая, а… Ну, ты поняла.

Мы назвали её Алисой. Алиса Дмитриевна. В честь… Ну, просто Алиса. Потому что она — как Алиса в Стране чудес. Она попала к нам из чудес. Из моря. Из больницы. Из палаты, где смеялась Зинаида Петровна.

Зинаида Петровна стала её крёстной бабушкой. Она приходит к нам каждые выходные. Она приносит пирожки. Она вяжет Алисе свитера. Она рассказывает ей сказки. Про больницу. Про трёх врачей. Про маму, которая приехала с моря загорелая и стройная, а уехала из больницы — беременная.

А три молодых врача… Хирург Петров женился. Гастроэнтеролог Сидоров тоже женился. А гинеколог Волков… Он стал нашим семейным врачом. Он наблюдал Алису. Он говорил: «Я её первым увидел. На УЗИ. Когда она была ещё совсем маленькой. Вот такой». И показывал пальцами — совсем маленькой.

Иногда я вспоминаю тот день. Тот вечер, когда у меня заболел живот. Я думала, что это — самое плохое, что могло случиться. Я думала, что отдых испорчен. Что всё пропало. А оказалось — это было самое лучшее, что могло случиться. Потому что если бы живот не заболел — я бы не узнала, что беременна. Я бы не легла в больницу. Я бы не встретила Зинаиду Петровну. Я бы не встретила трёх врачей. Я бы не узнала, что стану мамой.

И теперь, когда меня спрашивают: «Марина, а как ты узнала, что беременна?» — я смеюсь и говорю:

— Я вернулась с отдыха на море — загорелая, стройная. Вечером у меня так сильно заболел живот, что меня увезли на скорой. Меня положили в двухместную палату, а утром меня по очереди осмотрели три молодых врача. После третьего соседка по палате расхохоталась. Оказалось… Оказалось, что я беременна. И что те двое приходили просто посмотреть на загорелую красавицу с моря. А третий — настоящий врач. Он и спас нас с дочкой.

И все смеются. И я смеюсь. Потому что это — правда. Смешная, нелепая, чудесная правда.

А Алиса сейчас уже ходит. Ей год и два месяца. Она любит море. Она любит воду. Она, когда видит море на фотографиях, кричит: «Мо! Мо!» И тянет ручки. Мы с Димой смотрим на неё и думаем: «Вот она. Наша девочка с моря. Наша девочка, которую мы привезли с моря, сами того не зная».

И знаете, что я поняла? Я поняла, что жизнь — она такая. Она подбрасывает тебе боль в животе — а оказывается, что это счастье. Она подбрасывает тебе больницу — а оказывается, что это судьба. Она подбрасывает тебе трёх молодых врачей — а оказывается, что один из них станет твоим ангелом-хранителем. Она подбрасывает тебе соседку, которая хохочет, — а оказывается, что она станет бабушкой твоей дочери.

Так что если у вас заболел живот после моря — не пугайтесь. Может быть, это не аппендицит. Может быть, это — счастье. Может быть, это — новая жизнь. Может быть, это — Алиса.

Конец.