2. *ЗВОНОК ЧЕРЕЗ ТРИ ДНЯ*
*ЗВОНОК ЧЕРЕЗ ТРИ ДНЯ*
У мамы началась болезнь. Тихо. Незаметно.
Сначала она стала забывать, куда положила ключи. Потом — как зовут соседку, с которой дружила тридцать лет. Потом она вышла за хлебом и не смогла найти дорогу домой. Ее нашел участковый. В двух кварталах от дома. Она стояла и плакала, как маленькая девочка.
Врач сказал слово, которое разрезало нашу семью пополам: болезнь Альцгеймера. Быстро прогрессирующая.
Нас трое. Я — младшая, Аня. Брат Игорь — старший, ему 45, бизнесмен, у него коттедж, две машины, дети в частной школе. Сестра Света — средняя, 41, живет в Германии, замужем, у нее все “по протоколу”.
Мы собрались на семейный совет у Игоря на кухне. Мама в это время была у меня, спала в соседней комнате.
Игорь разложил все по полочкам, как на совещании.
— Так, — сказал он. — Есть три варианта. Первый — сиделка на дому, 70 тысяч в месяц. Второй — хороший частный пансионат, 120 тысяч в месяц, уход, врачи, все дела. Третий…
Света его перебила по видеосвязи:
— Игорь, ну какой третий? Мы же не можем сами за ней смотреть. У меня дети, у тебя бизнес. У Ани… ну, у Ани тоже работа. Это болезнь, ей нужен профессионал. В пансионате ей будет лучше. Там специалисты.
Я смотрела на них и не узнавала.
— Она даже не понимает, где она, — сказала Света. — Она даже не знает, кто ты, Ань. Зачем ломать свою жизнь? Тебе 34, у тебя карьера, ты только на повышение пошла. Ты хочешь похоронить себя заживо?
— Мы все скинемся, — добавил Игорь великодушно. — Пансионат я нашел, очень приличный. За городом, сосны, воздух.
Я молчала. А потом сказала:
— Я заберу ее к себе.
Они посмотрели на меня, как на сумасшедшую.
Игорь покрутил пальцем у виска:
— Ань, ты в своем уме? Ты понимаешь, что это минимум на годы? Это памперсы, это бессонные ночи, это она будет тебя не узнавать, кричать, убегать. Ты потеряешь работу.
— Я уже решила.
Света вздохнула:
— Ну, как знаешь. Мы тебя предупреждали.
На том и порешили.
На следующий день я перевезла маму к себе. В свою однокомнатную квартиру, 38 квадратов. Уволилась с работы. Я работала руководителем отдела в логистической компании, меня как раз должны были повысить до директора филиала. Я написала заявление “по собственному”. Начальник сказал: “Аня, ты совершаешь ошибку”. Я кивнула.
Начался ад, о котором не пишут в красивых постах.
Первый месяц мама еще была “тут”. Она плакала и просила прощения: “Доченька, я тебе жизнь порчу”. Второй месяц начались провалы. Она просыпалась ночью и не понимала, где она. Искала свою маму, которой нет уже 20 лет. Кричала. Я не спала по трое суток.
Потом она перестала меня узнавать. Совсем.
— Девушка, а вы кто? Где мой муж? — спрашивала она, глядя на меня пустыми глазами. Мужа, моего папы, нет 8 лет.
Я училась заново: кормить с ложечки, мыть, менять постель, уговаривать принять таблетки. Мои накопления таяли. Сначала ушли деньги на лекарства — один препарат стоил 18 тысяч в месяц и не входил в ОМС. Потом — на ортопедический матрас против пролежней. Потом — на сиделку на 4 часа в неделю, чтобы я могла просто выйти и постоять на улице, подышать.
Я похудела на 12 килограммов. Мои друзья постепенно исчезли. Кому интересна подруга, которая не может прийти в кафе, потому что маму нельзя оставить одну ни на минуту?
Брат и сестра не пришли ни разу.
Нет, вру. Игорь один раз прислал курьера с фруктами и перевод 10 тысяч рублей с подписью “на маму”. Света прислала посылку из Германии с витаминами, срок годности которых истек два года назад. И все. На мои звонки они отвечали коротко: “Ну как вы там? Держитесь”. На просьбу приехать на день, чтобы я съездила к врачу — “Ой, Ань, никак, у Костика соревнования, у меня отчет”.
Я перестала звонить.
Последние полгода были самыми страшными. Мама уже не вставала. Не говорила. Просто смотрела в потолок. Я держала ее за руку и рассказывала ей сказки, которые она мне рассказывала в детстве. Про дюймовочку, про трех медведей. Я не знаю, слышала ли она меня.
Она умерла тихо. Во вторник, в 4:17 утра. У меня на руках. Я держала ее, и она выдохнула. И все. Я думала, я буду рыдать. А я просто сидела и не могла пошевелиться. Внутри была пустота размером с космос.
Похороны организовал Игорь. Прилетел, деловой, в дорогом пальто. Света прилетела из Мюнхена. На похоронах они рыдали громче всех. Света говорила соседкам: “Мамочка, мамочка наша любимая, как же так”. Игорь говорил: “Мы сделали все, что могли”.
А потом были поминки. И после поминок — разговор о наследстве.
У мамы была квартира. Двушка в центре, хрущевка, но в хорошем районе. Приватизированная на нее одну. И дача. Шесть соток и старый домик, почти развалюха, в деревне Ключи, 80 километров от города. И сберкнижка. На ней, как мы думали, копейки. Пенсия.
— Ну что, — сказал Игорь, когда мы сидели у меня на кухне, уже без мамы, — по закону делим на троих. Все поровну. Квартиру продадим, деньги поделим. Дачу тоже. Это честно.
Света кивнула:
— Да, по закону так. Мы же все дети. Мы все равны.
Я посмотрела на них. На брата, который за два года болезни мамы ни разу не посидел с ней ни одного часа. На сестру, которая даже не позвонила в ее последний день рождения.
Мне хотелось кричать. Хотелось бросить им в лицо все чеки за лекарства, все бессонные ночи, все мои седые волосы, которые появились у меня в 35 лет. Хотелось сказать: “Где вы были, когда я мыла ее? Где вы были, когда она звала свою маму?”
Но я не стала.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Делите. Я не спорю. Делайте как хотите.
Они переглянулись. Кажется, они ожидали скандала. А я просто подписала все бумаги у нотариуса. Отказ от претензий. Согласие на продажу. Все поровну.
Игорь даже похлопал меня по плечу:
— Ну вот, Анька, молодец. Без истерик. По-взрослому.
Они уехали. Игорь в свой коттедж. Света в свой Мюнхен. А я осталась в своей пустой квартире, где еще пахло мамиными лекарствами. Я не спорила, потому что у меня не было сил. И потому что я знала: мама бы не хотела, чтобы мы грызлись из-за ее квартиры. Она всегда говорила: “Лишь бы вы дружно жили”.
Через три дня после того, как мы разделили наследство, раздался звонок.
Номер незнакомый. Я взяла трубку.
— Анна Николаевна? — спросил мужской голос, пожилой, спокойный. — Это вас беспокоит нотариус Смирнов Виктор Андреевич. Мы с вашей мамой… мы были знакомы. Я могу подъехать к вам? У меня для вас письмо. И еще кое-что.
У меня замерло сердце. Нотариус? Какой нотариус? Мы же уже все оформили у другого нотариуса, у Федоровой.
— Какой… какой нотариус? — прошептала я.
— Я был личным нотариусом вашей мамы последние 15 лет. Она просила меня позвонить вам именно через три дня после основного раздела. Она сказала: “Подожди три дня, Витя, пусть мои старшие получат то, что им так нужно. А потом позвони Анечке”.
Я не могла дышать.
Через час он приехал. Маленький, седой мужчина в очках, с потертым портфелем.
Он сел на мою кухню, на то место, где еще три дня назад сидел Игорь, и достал из портфеля конверт.
— Ваша мама пришла ко мне два года назад. В момент просветления. Тогда она еще понимала, что с ней происходит. Она сказала: “Витя, скоро я перестану узнавать своих детей. Я хочу, чтобы ты мне помог”.
Он открыл конверт. Там было письмо. Написанное маминым почерком. Ровным, красивым, еще до болезни.
_Анечка, доченька моя любимая._
_Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет. И значит, ты была со мной до конца. Я это знала. Я всегда это знала, еще когда ты была маленькой девочкой и приносила мне чай, когда я болела._
_Прости меня, что я оставила тебе такую ношу. Я видела, как ты уставала. Как плакала в ванной, чтобы я не слышала. Я все слышала, доченька. И я все помнила, даже когда не могла сказать твое имя._
_Игорь и Света — тоже мои дети. Я их люблю. Но они выбрали свою жизнь. А ты выбрала меня. И я не могу оставить это без благодарности._
_Анечка, квартира и дача — это не все. То, что вы разделили — это то, что я должна была разделить по закону, чтобы они не обиделись и не пошли в суд. Я так хотела, чтобы вы не ссорились._
_Но у меня есть еще кое-что. Только для тебя._
_Помнишь мою шкатулку? Ту, деревянную, с петухом? Я всегда говорила, что там нитки. Открой ее двойное дно. Там сберкнижка. На ней 2 миллиона 700 тысяч. Это деньги от продажи бабушкиных украшений и мои накопления за 30 лет. Я откладывала “на черный день”. Вот он и настал — твой черный день. Я хочу, чтобы ты взяла эти деньги и начала новую жизнь. Съездила на море. Выучилась на того, кем мечтала. Купила себе красивое платье._
_И еще. Дача в Ключах. Ты думаешь, она ничего не стоит. Но я знаю. В прошлом году через Ключи будет проходить новая трасса М-12. Нашу деревню выкупают. За дачу дают 4 миллиона. Мне уже предлагали. Я отказалась. Теперь она твоя. Документы у Виктора Андреевича._
_И последнее. В моей тумбочке, под стопкой простыней, лежит тетрадка. В красной обложке. Я писала ее для тебя последний год, когда еще могла писать. Там все, что я хотела тебе сказать, но забывала. Прочитай, когда будет грустно._
_Я люблю тебя больше жизни, моя девочка. Ты — самый ценный подарок, который дал мне Бог. Прости меня и живи счастливо._
_Твоя мама._
Я читала и рыдала. В голос. Впервые за три месяца. Виктор Андреевич молча налил мне воды и ждал.
Потом он достал второй конверт. Там были документы на дачу. И сберкнижка. И дарственная на мое имя, оформленная год назад, когда мама еще была дееспособна, заверенная им же.
— Она сказала мне тогда, — тихо сказал нотариус, — “Витя, мои старшие придут за метрами. А младшая — она придет за мной. И она ничего не попросит. Поэтому я должна сама ей все отдать”.
Я нашла шкатулку. Нашла тетрадку. В ней было 48 страниц. На каждой — “Анечка, сегодня я помнила тебя весь день”, “Анечка, спасибо за суп”, “Анечка, не плачь, я рядом”.
В тот вечер я позвонила брату. Сказала:
— Игорь, мама оставила мне дачу в Ключах. И деньги. Это ее личная воля. Документы у нотариуса.
Он молчал секунд десять. А потом взорвался:
— Что?! Какая дача?! Мы же все поделили! Это незаконно! Я подам в суд! Ты ее обманула! Она была невменяемая!
— Она была вменяема, когда оформляла, — сказала я спокойно. — У меня есть справка от психиатра от того дня. И видео. Хочешь, подавай. Но знай — я больше не буду молчать. Я расскажу в суде, сколько раз ты пришел к маме за два года. Ноль раз, Игорь. Ноль.
Он бросил трубку.
Света написала в WhatsApp длинное сообщение про то, что я “разрушила семью” и “мама бы так не поступила”. Я не ответила.
Через месяц трассу официально подтвердили. Дачу выкупили за 4 миллиона 200 тысяч. Вместе со сберкнижкой у меня оказалось почти 7 миллионов.
Я не стала покупать квартиру. Я сняла маленькую студию у моря в Сочи на три месяца. Впервые за 5 лет я увидела море. Я спала по 10 часов. Я ходила к психологу. Я заново училась жить без чувства вины и без запаха лекарств.
Потом я вернулась. Окончила курсы ландшафтного дизайнера, о которых мечтала с 20 лет. Открыла маленькую студию. Назвала ее “Мамин сад”.
А на прошлой неделе я получила сообщение от Светы. Короткое: “Прости меня. Я была трусихой. Можно я приеду?”.
Потому что наследство — это не квадратные метры. Наследство — это выбор, который ты делаешь, когда никто не видит. Брат и сестра выбрали метры. Я выбрала маму. И мама выбрала меня.
И никакой суд этого уже не изменит.
