3. *БЕСПЛАТНАЯ СМЕНА* Мой отчим

*БЕСПЛАТНАЯ СМЕНА*

Мой отчим ненавидел меня.

Я это поняла не сразу. В детстве мне казалось, что так и должно быть. Что взрослые мужчины вообще такие — молчаливые, хмурые, с тяжелыми руками. Что когда он говорил: «Опять ты тут крутишься, глаза мозолишь», — это просто характер.

Мама вышла за него, когда мне было девять. Мой родной отец погиб, когда мне было пять. Я его почти не помню. Только запах бензина и голос, который пел мне про «синий платочек». А потом появился дядя Гриша. Григорий Петрович. Высокий, лысый, с золотым зубом и руками, как лопаты. Он работал на заводе, пил по выходным, а в будни чинил все в доме.

Мама говорила: «Гриша хороший, просто он не умеет показывать любовь. Ты привыкнешь». Я привыкала 20 лет. Так и не привыкла.

Он никогда не называл меня дочкой. Только «эй» или «малая». Он никогда не поздравлял меня с днем рождения. Он мог съесть мой кусок торта и сказать: «Ты и так толстая». Он мог выбросить мои рисунки и сказать: «Макулатура». Когда я поступила в институт на бюджет, он сказал маме на кухне, достаточно громко, чтобы я услышала: «Зачем бабе высшее? Все равно замуж выскочит и будет борщи варить».

А его родная дочь, Катя, была для него принцессой. Она была старше меня на три года. Красивая, капризная, с длинными волосами. Ей он покупал все. Ей он прощал все. Она могла не прийти ночевать — «молодая, гуляет». Я задерживалась на десять минут — «шляешься».

Мама умерла, когда мне было 22. Рак. Быстро, за полгода. Я думала, Гриша сломается тогда. Но он просто стал еще злее. Он похоронил маму, а на поминках сказал мне: «Ты теперь в этой квартире никто. Мать твоя умерла, а я тебя не удочерял. Живешь, пока я добрый».

Я съехала тогда. Сняла комнату в общаге. Работала официанткой, училась, потом нашла работу бухгалтером. Мы не общались почти шесть лет. Я звонила только на Новый год. Он бросал трубку.

А потом мне позвонила Катя. Его родная, любимая дочь.

— Слушай, — сказала она, как будто мы вчера виделись, — папа сломался. Ну, в смысле, упал с лестницы на заводе. Позвоночник. Ему 64. Он теперь лежачий. Врачи говорят, навсегда. Я не могу с ним сидеть, у меня муж, дети, работа, у меня жизнь. Ты же… ты же вроде как свободная. Забери его к себе или приезжай к нему. Ты же ему как бы дочь.

Как бы дочь. Шесть лет я была никто, а теперь я «как бы дочь», потому что надо менять памперсы.

Я сказала: «Нет». Честно. Я сказала нет и положила трубку. Я плакала весь вечер. Потому что я ненавидела его так же сильно, как он ненавидел меня. Потому что я помнила все его слова. Потому что я не хотела возвращаться в ту квартиру, где меня 20 лет называли «эй».

А ночью мне приснилась мама. Она стояла на кухне в нашей старой квартире и мешала суп. И сказала, не поворачиваясь: «Наташ, он же один останется. Он же пропадет. Ты же у меня добрая».

Утром я собрала сумку и поехала к нему.

Квартира встретила меня запахом лекарств, мочи и застарелого табака. Гриша лежал на диване в зале. Худой, желтый, с щетиной. Он посмотрел на меня и сказал первое, что сказал мне за шесть лет:

— Приперлась. Думаешь, я тебе квартиру отпишу за это?

Я молча поставила сумку. И осталась.

Началась моя бесплатная смена. Круглосуточная. Без выходных. Без зарплаты. Без «спасибо».

Я научилась делать уколы. Научилась переворачивать 90-килограммового мужика, чтобы не было пролежней. Научилась варить протертые супы. Научилась терпеть, когда он кричал на меня ночью: «Воды! Воды, твою мать, ты оглохла?». Научилась не плакать, когда он бросал в меня тарелку, потому что суп «пресный, как твоя жизнь».

Катя приезжала раз в месяц. На полчаса. Привозила апельсины, которые он не ел. Фотографировалась с ним для соцсетей с подписью «Папочка мой, держись» и уезжала. Однажды я попросила ее: «Кать, побудь с ним хоть ночь, мне надо к врачу, у меня спина отваливается». Она посмотрела на меня, как на сумасшедшую: «Ты что, Наташ, у меня дети. Ты же понимаешь, у меня своя жизнь. А ты… ты же одна. Тебе проще».

Мне проще. У меня не было мужа. Не было детей. Не было жизни. Потому что моя жизнь превратилась в его кровать, его таблетки, его боль.

Он мучился от боли. Сильно. У него были постоянные боли в спине, в ногах, которые не слушались. Врачи выписывали обезболивающие, но они помогали на час. По ночам он стонал. И тогда я садилась рядом и держала его за руку. Просто держала. И он затихал. Иногда он в полусне называл меня «Людочка». Так звали мою маму. Люда. И я понимала, что он держит меня не как Наташу, а как призрак моей мамы. И мне становилось еще больнее.

Так прошло три года.

Три года я не была в отпуске. Три года я не ходила на свидания. Три года я спала по четыре часа, в кресле рядом с его диваном, потому что он мог ночью упасть.

Однажды, ночью, когда боль была особенно сильной, он вдруг схватил меня за руку — крепко, по-настоящему, а не как в бреду — и сказал, глядя мне в глаза, совершенно трезвым голосом:

— Наташка… прости меня.

Я застыла. За три года я не слышала от него ни одного доброго слова. А тут — прости.

— За что, дядя Гриша?

— За все. Я тебя… я тебя не ненавидел. Я тебя боялся.

— Боялся меня? — я усмехнулась.

— Ты на нее похожа. На Люду. Один в один. Когда ты вошла в дом девятилетней, я посмотрел и обмер. У меня сердце остановилось. А потом Люда умерла… а ты осталась. И каждый раз, как я на тебя смотрел, я видел ее. И мне было больно. А я мужик, я не умею больно. Я умею только орать. Вот я и орал.

Он отпустил мою руку и отвернулся к стене. И больше мы к этому разговору не возвращались. Утром он снова кричал, что каша холодная.

А через месяц его не стало. Тихо. Во сне. Я нашла его утром. Он лежал, спокойный, с разглаженным лицом. Впервые за три года он не морщился от боли. Я сидела рядом с ним два часа и держала его за уже холодную руку. И плакала. Не потому, что мне было его жалко. А потому, что я поняла: все, моя смена окончена. Я свободна. И мне страшно от этой свободы. Потому что я уже не помню, как жить без него.

На похороны приехала Катя. В черном, с идеально накрашенными губами. Она рыдала у гроба, обнимала его фотографию. Все соседи говорили: «Какая дочка хорошая, как отца любила». А я стояла в стороне, в своем старом пальто, с синяками под глазами, и меня никто не замечал. Я же была «никто». Не родная.

После похорон, когда все разошлись, Катя подошла ко мне на кухне. Той самой кухне, где мама мешала суп. И сказала, даже не глядя на меня, наливая себе чай:

— Ну все, Наташа. Твоя бесплатная смена окончена. Убирайся.

Я подумала, что ослышалась.

— Что?

— То, что слышала. Квартира — моя. Я наследница. Папа все мне оставил. Ты тут три года жила на халяву, ела, спала. Теперь собирай свои шмотки и вали. У меня завтра риелтор придет, я квартиру продавать буду.

Я смотрела на нее и не верила. Три года. Три года я меняла ему памперсы. Три года я не спала. Три года я похоронила свою молодость у его кровати. А она приехала на полчаса раз в месяц для фоточки, и теперь она наследница, а я — «жила на халяву».

Я не стала спорить. Я не стала кричать. У меня просто не было сил. Я тихо собрала свою сумку. Одну сумку. Все, что у меня осталось за три года, влезло в одну сумку. Я оставила ключи на столе и ушла. Тихо. Как будто меня там никогда и не было.

Я сняла угол у знакомой. Легла на матрас на полу и проспала двое суток. Проснулась от того, что меня трясло. Я думала, что все закончилось. Что Гриша умер, Катя продаст квартиру, и я просто забуду все это, как страшный сон.

А на третий день ко мне ворвалась Катя. В слезах. Без макияжа. В мятом халате. Она колотила в дверь и кричала:

— Наташа! Открой! Наташа, прости меня! Отчим все устроил!

Я открыла. Она ввалилась, упала на колени прямо в коридоре и заревела.

— Я дура! Я дура, Наташ! Я ничего не знала! Я думала, папа мне все оставил! А он… он все тебе оставил!

Она сунула мне в руки папку. Толстую папку с документами.

— Риелтор пришел, а нотариус говорит, что квартира не моя! Что папа за год до смерти переписал завещание! И не только квартиру! Все! Все тебе!

Я открыла папку и не поверила своим глазам.

Там было завещание. Настоящее, заверенное у нотариуса. Написано за год до смерти Гриши, когда он еще мог сидеть и держать ручку. Там было написано:

«Я, Волков Григорий Петрович, завещаю все принадлежащее мне имущество: квартиру, гараж, вклад в банке в размере 1 800 000 рублей, — моей падчерице Смирновой Наталье Сергеевне, которая три года… которая ухаживала за мной, когда родная дочь от меня отказалась. Прошу не считать это подачкой. Это зарплата. За три года круглосуточной смены. За то, что она держала меня за руку, когда мне было больно. За то, что она не бросила меня, хотя я всю жизнь ее гнал. Если ты читаешь это, Наташка, знай: ты была мне дочерью больше, чем родная. Прости, что я не смог сказать тебе это при жизни. Я не умел. Твой… папа Гриша».

В папке было еще письмо. Отдельное. Для Кати. Написанное его корявым почерком. Я не хотела читать чужое письмо, но Катя сама сунула его мне:

«Катя, дочка. Я тебя любил. Люблю. Но ты меня бросила. Ты приезжала только фоткаться. Ты ни разу не поменяла мне памперс. Ты ни разу не посидела со мной ночь, когда я орал от боли. Ты говорила, что у тебя жизнь. А у Наташки, значит, жизни не было? Ты получила от меня все, что я мог дать тебе при жизни — я платил за твою учебу, я купил тебе машину, я дал тебе денег на квартиру. А теперь ты хочешь забрать и то, что я оставил человеку, который меня не бросил. Не позорься. Прости меня, что я так с тобой. Но так честно. Папа».

А еще в папке была флешка. Маленькая, черная. Катя сказала: «Посмотри ее. Там он… он для тебя записал».

Я вставила флешку в ноутбук. На экране появился Гриша. Худой, в кресле, в нашей квартире. Он смотрел в камеру и явно стеснялся. Он кашлял, поправлял одеяло.

— Наташка, — сказал он. — Если ты это смотришь, значит, меня уже нет. И значит, Катька уже приходила к тебе и орала. Ты не сердись на нее. Она глупая еще. Я ее избаловал. Это я виноват.

Он помолчал.

— Я тут подумал… Я же тебя всю жизнь ненавидел, да? А знаешь, почему? Потому что ты — единственная, кто меня не боялся. Катька меня боялась. Жена меня боялась. Все меня боялись. А ты — нет. Ты в девять лет посмотрела на меня и сказала: «Дядя Гриша, а у вас ус отклеился». И я понял, что ты меня не боишься. И я тебя за это… зауважал. А потом Люда умерла. И я испугался, что ты тоже уйдешь. И начал тебя гнать первым, чтобы не так больно было, когда ты уйдешь сама. Дурак. Старый дурак.

Он вытер глаза рукавом.

— Я знаю, что ты думаешь, что ты ухаживала за мной из жалости. А я знаю, что ты ухаживала за мной из любви. Потому что жалость так долго не живет. Жалость живет неделю. А любовь — три года. Ты три года спала в кресле. Ты три года держала меня за руку. Ты — моя дочь. Не по бумажке. По-настоящему.

Он наклонился ближе к камере и прошептал:

— Квартира — твоя. Деньги — твои. Не отдавай Катьке. Не из жадности. А потому что ты заслужила. Ты заработай себе жизнь. Сходи в отпуск. Купи себе пальто нормальное. Выйди замуж, роди детей. Живи. За меня и за Люду. И… если сможешь… приходи на могилу. Иногда. Я буду ждать. Твой папа Гриша.

Видео закончилось. Я сидела и ревела. Катя сидела рядом и ревела. Две женщины, которые ненавидели друг друга 20 лет, сидели на полу в чужой квартире и ревели в обнимку.

— Наташ, — всхлипывала Катя, — я же не знала. Я думала, он меня любит больше. А он… он мне ничего не оставил, кроме долгов. Ты знала, что у него кредит был? Он на мои… он на мою машину кредит брал. Я теперь его должна платить. А ты… ты все получила. Прости меня, что я тебя выгнала. Я была как он. Я орала, потому что мне было страшно.

Я обняла ее. Впервые в жизни я обняла свою сводную сестру. Не «дочь отчима», а сестру.

— Кать, — сказала я, — давай так. Квартира останется моя, как он хотел. Но деньги… деньги мы поделим. Половину — тебе, чтобы ты кредит закрыла. А половину — мне. Потому что папа хотел, чтобы я жила. А я не смогу жить, если буду знать, что моя сестра в долгах.

Катя подняла на меня зареванные глаза:

— Правда? Ты… ты не врешь?

— Не вру. Мы же теперь семья. Как-никак.

Прошел год.

Я живу в той самой квартире. В квартире Гриши. Я сделала там ремонт. Выбросила старый диван, на котором он умирал. Поставила новый. Светлый. Я повесила на стену его фотографию. Не ту, где он хмурый, с золотым зубом. А ту, где он молодой, с мамой. Где он улыбается. Оказывается, он умел улыбаться.

Катя приходит ко мне каждую неделю. Теперь не на полчаса для фоточки. А на весь вечер. Мы пьем чай на той самой кухне. Она рассказывает мне про своих детей. Я рассказываю ей про свою работу. Я нашла новую работу. Хорошую. Я больше не бухгалтер на износ. Я теперь главный бухгалтер в небольшой фирме. У меня есть выходные. У меня есть отпуск. Я была в отпуске впервые за три года. В Сочи. Я лежала на пляже и плакала от того, что море теплое, а я живая.

Я еще не вышла замуж. Но у меня появился человек. Хороший. Он знает всю мою историю. Он сказал: «Ты три года ухаживала за человеком, который тебя ненавидел. Ты — самый сильный человек, которого я встречал». И он держит меня за руку так же, как я держала Гришу. Только не от боли. От любви.

А на могилу к Грише мы ходим вместе с Катей. Каждый месяц. 15-го числа. В день, когда он умер. Мы приносим ему цветы. И я всегда приношу ему одну конфету — «Мишку на Севере». Он любил их, но при жизни говорил, что это «бабские сладости». А теперь я кладу ему конфету и говорю: «Дядя Гриша, ешь, не выпендривайся».

И знаете, что самое странное? Я больше не чувствую, что моя смена была бесплатной. Потому что он заплатил мне. Не квартирой. Не деньгами. Он заплатил мне тем, что в самом конце своей жизни назвал меня дочерью. И сказал «прости». И сказал «твой папа Гриша».

А Катя однажды сказала мне, когда мы сидели на кладбище:

— Наташ, а ведь он все устроил. Он знал, что я приду тебя выгонять. Он знал, что я буду орать. Он специально сделал так, чтобы я прибежала к тебе в слезах. Чтобы мы с тобой помирились. Потому что он… он хотел, чтобы у нас с тобой была семья. После его смерти.

И я поняла, что она права.

Мой отчим ненавидел меня 20 лет. А потом за три года своей боли и за один год своей смерти он сделал для меня больше, чем все остальные за всю мою жизнь.

Он устроил все. Чтобы я не осталась ни с чем. Чтобы его родная дочь поняла, что такое любовь. Чтобы две чужие девочки, которых он всю жизнь сталкивал лбами, наконец-то стали сестрами.

Твоя бесплатная смена окончена, Наташа. Теперь начинается твоя жизнь.