5. *АНАЛИЗЫ КРИСА* – У меня новости.

*АНАЛИЗЫ КРИСА*

– У меня новости… Я беременна!

Я стояла посреди их гостиной с тестом в руке. Две полоски. Я так долго репетировала эту фразу. Представляла, как Крис подхватит меня, как его мама, Елена Викторовна, расплачется.

Аманда, я дура. Я реально думала, что будет так.

Елена Викторовна посмотрела на тест, потом на меня, потом на сына. И улыбнулась. Такой улыбкой, которой улыбаются сумасшедшим.

– Лжешь, – сказала она спокойно. – Это невозможно. Мой сын бесплоден.

Я решила, что ослышалась.

– Что?

– Что слышала. Крис бесплоден. Ему в пятнадцать лет поставили диагноз после свинки. Осложнение. Врачи сказали – детей не будет никогда. Так что не надо тут сказок. Ты изменила ему и теперь пытаешься повесить ребенка на нашего Криса! Убирайся из этого дома!

Мир качнулся. Я посмотрела на Криса. Моего Криса, который три года спал со мной, который говорил “когда у нас будут дети”, который месяц назад выбирал со мной имя для собаки.

– Крис… – прошептала я. – Крис, скажи хоть что-то… Это же… это же наш…

Крис сидел на диване белый, как простыня. В руках у него был мятый конверт из лаборатории “Инвитро”. Он только что пришел с работы, когда я ворвалась с новостью. Он даже куртку не снял.

– Аманда… – сказал он хрипло. – Я как раз получил результаты анализов…

Елена Викторовна вскинула руки:

– Вот! Вот! Пусть сам тебе скажет! Давай, сынок, скажи этой аферистке правду!

Крис открыл конверт. Руки у него тряслись так, что бумага шуршала на всю комнату.

Он читал долго. Одну строчку. Потом еще раз. Потом посмотрел на мать.

– Мам… – голос его сорвался. – Мам, ты знала?

– Что я знала? Что мой сын не может иметь детей и какая-то девка пытается нас обмануть?

– Тут написано… – Крис протянул ей лист. – Тут написано, что я… фертилен. Что показатели в норме. Что… что я могу иметь детей.

Елена Викторовна выхватила лист. Я увидела, как бегают ее глаза. Как с ее лица сползает маска праведного гнева.

– Это ошибка! – крикнула она. – Это поддельные анализы! Ты заплатил им, да? Ты заплатил, чтобы прикрыть ее?

И тут Крис встал. Впервые за три года, что я его знаю, он повысил голос на мать.

– Хватит! Хватит, мама! Это не подделка! Это пересдача! Я сдавал их месяц назад! По своей инициативе!

Я ничего не понимала.

– Месяц назад? – переспросила я. – Зачем?

Крис посмотрел на меня, и в его глазах были слезы.

– Потому что мы с тобой год не предохранялись. И ничего не получалось. И ты плакала каждый месяц. И я… я помнил, что мне мама с пятнадцати лет говорила, что я бесплодный. Что я бракованный. Что меня никто не полюбит такого. И я боялся тебе сказать. Боялся, что ты уйдешь, если узнаешь, что я пустой.

Я вспомнила. Год назад я действительно начала заговаривать про детей. А он всегда уходил от темы. Говорил “потом”, “мы еще не готовы”, “давай сначала ипотеку закроем”. Я думала, он просто не хочет.

– Я пошел к врачу, – продолжал Крис, и голос его дрожал. – К андрологу. Без мамы. В первый раз в жизни без мамы. Он посмотрел мои детские анализы, те, что мама хранила. И засмеялся. Сказал, что в пятнадцать лет после паротита бывает временная азооспермия. Что это проходит в 90% случаев. Что диагноз “бесплодие” в пятнадцать лет – это вообще бред. Надо было пересдать в восемнадцать. Но мама… мама не дала. Она сказала, что незачем надеяться.

Елена Викторовна отшатнулась, как будто ее ударили.

– Я тебя оберегала! – закричала она. – Я не хотела, чтобы ты страдал! Чтобы ты надеялся, а потом разочаровался! Я хотела, чтобы ты… чтобы ты всегда был со мной! Чтобы никакая…

Она замолчала на полуслове. И в этом “никакая” было все.

Я поняла. За три года я слышала это сто раз. “Никакая девка тебя не достойна”. “Никакая жена не будет тебя любить такого больного”. “Только мать тебя не бросит”. Она сделала из сына инвалида, чтобы он никогда от нее не ушел. Она 11 лет носила его по врачам, но только по тем, которые подтверждали ее версию. Она хранила бумажку из детской поликлиники 2009 года как индульгенцию.

И когда я появилась, она решила, что я тоже уйду. А когда я забеременела – это рушило всю ее легенду. Потому что если он не бесплоден, значит, он может уйти. Создать свою семью. И она станет не нужна.

– Я не изменяла, – сказала я тихо. – Я никогда никому, кроме Криса, не… Я беременна от него. От вашего сына. Которого вы 11 лет убеждали, что он пустой.

Крис подошел ко мне. Обнял. Его трясло.

– Прости меня, – шептал он мне в волосы. – Прости, что я молчал. Что я боялся. Я должен был сказать тебе месяц назад, как только врач сказал, что все нормально. Я просто… хотел сделать сюрприз. Хотел сначала убедиться, потом прийти к тебе с цветами и сказать: “Аманда, мы можем”. А ты пришла сегодня и сказала: “Мы уже”.

Елена Викторовна стояла посреди комнаты с листом анализов в руке. Маленькая, постаревшая за пять минут женщина. Вся ее власть, вся ее крепость – “мой больной сын, который никому, кроме меня, не нужен” – рассыпалась.

– Крис, сыночек… – прошептала она. – Я же как лучше хотела…

– Как лучше для кого, мам? – спросил Крис, не выпуская меня. – Для меня? Ты сделала так, что я три года считал себя неполноценным. Что я боялся даже поцеловать девушку, потому что думал, что обманываю ее. Ты сделала так, что моя любимая женщина стоит сейчас и думает, что она изменщица, потому что ты так сказала.

Он взял у нее из рук лист, аккуратно сложил и положил в конверт.

– Мы уходим, мам.

– Куда?

– Домой. К нам домой. У нас будет ребенок.

Мы вышли из того дома, держась за руки. На улице шел дождь. Крис снял свою куртку и накинул на меня, хотя я была в его толстовке.

– Ты правда не злишься? – спросил он на лестничной клетке.

– Злюсь, – честно сказала я. – Очень злюсь. Что ты год молчал. Что ты позволил мне думать, что проблема во мне. Я же к гинекологу ходила, Крис! Я думала, это я бесплодная!

Он закрыл глаза.

– Я идиот. Я просто… мама всегда говорила, что если женщина узнает, что мужчина бесплоден, она сразу уйдет. Что любовь – это только дети. И я поверил.

– Дурак, – я ударила его кулаком в плечо. Слабенько. – Любовь – это не только дети. Но дети от любимого – это… это…

Я заплакала. Наконец-то. От счастья, от обиды, от гормонов.

Он сел прямо на ступеньки и посадил меня к себе на колени. И мы сидели так в подъезде его матери, два взрослых человека, которые только что узнали, что у них будет ребенок, и которые только что перерезали пуповину длиной в 11 лет.

Что было дальше?

Дальше было УЗИ. На 8 неделе. Нам показали точку. Крис плакал так, что врач испугалась и дала ему валерьянку. Он потом сказал: “Я думал, я никогда этого не увижу. Я думал, я пустой”.

Дальше была долгая работа с его мамой. Мы не стали рвать. Я запретила Крису это делать. Потому что я поняла одну вещь: она не чудовище. Она просто очень сильно боялась остаться одна. После смерти мужа, отца Криса, у нее остался только сын. И она решила привязать его к себе самой страшной привязанностью – жалостью и чувством неполноценности. Это подло, но это от страха, а не от злобы.

Крис пошел с ней к психологу. Вдвоем. Первый раз она кричала: “Вы хотите отнять у меня сына!” Потом, на третьем сеансе, она впервые за 11 лет сказала: “Я боюсь, что я никому не нужна, если он не больной”.

Она приходит к нам теперь раз в неделю. По воскресеньям. Приносит пеленки, которые сама шьет. И каждый раз спрашивает разрешения: “Можно я потрогаю?” Она учится быть бабушкой, а не хозяйкой.

А тот конверт с анализами мы вставили в рамку. Нет, не повесили на стену. Лежит в ящике комода, рядом с тестом на беременность.

Иногда, когда Крис начинает опять в себе сомневаться – а он иногда начинает, старые шрамы долго заживают – я достаю этот конверт и говорю:

– Смотри. Тут написано, что ты можешь все. Понял? Все.

А он смотрит на мой уже большой живот и говорит:

– Аманда… я как раз получил результаты анализов… и там написано, что я самый счастливый бесплодный в мире.

И мы смеемся. Потому что теперь эта фраза для нас не страшная. Она наша.

Через месяц нам рожать. Девочку. Мы решили назвать ее Верой. Потому что вопреки анализам, вопреки диагнозам и вопреки чужим страхам, надо просто верить.

Верить друг другу.