Лика доказала, что достойна настоящей любви

Лика с детства знала, что запах перегара бывает разным. Самым отвратительным был утренний, застоявшийся запах, который въедался в занавески и не исчезал даже после того, как открывали форточку. От него першило в горле и подступала тошнота, хотя ты еще толком не успел проснуться. А был еще вечерний запах — свежий, резкий, когда мать только возвращалась с работы и с порога дышала этой вонью прямо в лицо, стягивая сапоги и ругаясь на заевшую молнию.

Лике было пять лет, когда она впервые спросила мать, почему от нее так пахнет. Зоя не стала ничего объяснять, а лишь раздраженно огрызнулась: «От усталости, поняла? Вот наработаешься, как я, тогда и от тебя так будет пахнуть. А пока закрой рот и иди складывай свои игрушки, паразитка». Лика поверила ей. Долгое время после помощи матери по хозяйству девочка принюхивалась к себе, пытаясь обнаружить тот самый запах. Но от нее пахло только мылом. Тогда она решила, что, наверное, просто недостаточно много работает.

Жили они в городе Топки, в двухэтажном бараке на улице Заводской. В каждой второй квартире происходило примерно одно и то же: люди пили, скандалили, дрались, потом мирились и снова принимались за старое. Зоя трудилась на мясокомбинате. Возвращаясь домой с покрасневшими от работы руками, она бросала сумку в угол и сразу направлялась к буфету, где прятала бутылку «Особой».

Лика росла проворной и рано научилась самостоятельно готовить из того, что находила в холодильнике. Если еды не было, она отправлялась к соседке, тете Нюре, работавшей в школьной столовой. Та иногда приносила домой оставшиеся котлеты и никогда не отказывала голодной девочке. Поглаживая Лику по голове своей тяжелой ладонью, женщина вздыхала: «Эх, девка, пропадешь ты здесь, как пить дать пропадешь». Лика молча ела и думала, что обязательно выживет, несмотря ни на что.

К десяти годам она усвоила главное правило жизни: не привлекать к себе внимания. Не задавать лишних вопросов, не просить денег на школьные нужды, не жаловаться, если мать снова забывала купить продукты, потому что потратила всю зарплату на посиделки с подругами. Если сидеть тихо, словно мышка, никто не станет кричать и бить. А может, о тебе вообще забудут. И пусть. Главное, чтобы не трогали.

Лика научилась определять настроение матери по выражению лица, походке и даже звуку шагов в коридоре. Она заранее понимала, чего ожидать: пьяных объятий и сентиментальных признаний или затрещины за немытую посуду. Чаще случалось второе. Зоя, напившись, становилась слезливой и ласковой, но стоило ей протрезветь и столкнуться с похмельем, как она превращалась в злую собаку на цепи.

Когда Лике исполнилось двенадцать, мать привела домой нового сожителя. Его звали дядя Толя, он работал грузчиком на том же мясокомбинате и постоянно ходил в тельняшке. Мужчина любил рассказывать, что когда-то служил в десантных войсках, хотя окружающие относились к этим историям с недоверием.

В бараке он освоился с поразительной уверенностью, будто всегда здесь жил. Занял место за столом, принялся распоряжаться и уже в первый вечер обратился к Зое: «Девка твоя теперь будет жить по моим правилам. Ты согласна?»

К тому времени Зоя уже успела изрядно выпить. Она закивала и захихикала, а Лика, сидевшая на табуретке в углу кухни, почувствовала, что надвигается беда. В тот вечер девочка впервые сознательно ушла ночевать к подруге Ирке из соседнего подъезда. Не предупредила мать, не попросила разрешения, просто собрала необходимые вещи и ушла.

Когда на следующий день она вернулась, Зоя даже не заметила ее отсутствия.

— Ты где шлялась? — поинтересовался только дядя Толя. Он сидел на кухне в майке и трусах, ел яичницу прямо из сковородки и смотрел телевизор.

— У Ирки ночевала, — честно ответила Лика.

— А, ну ладно, — равнодушно бросил мужчина и снова уставился в экран, где показывали передачу о рыбалке.

Именно тогда Лика поняла, что никто не собирается следить за ней, интересоваться ее делами или выяснять, где она проводит ночи. Это открытие одновременно пугало и приносило облегчение. Получалось, что она никому не нужна, но зато могла поступать так, как считала нужным.

В тринадцать лет Лика познакомилась с компанией ребят постарше. Они собирались в заброшенном доме на окраине города. Старинное здание, построенное еще до революции, давно пришло в упадок: крыша провалилась, окна были выбиты, а стены постепенно разрушались. Однако в подвале оставалось сухо, и там даже можно было устроиться с относительным комфортом. Ребята притащили старые матрасы, свечи и магнитофон на батарейках. Они слушали музыку, курили и рассказывали друг другу страшные истории.

Среди них был семнадцатилетний Руслан, учившийся в ПТУ на автомеханика. Он жил отдельно от родителей в комнате общежития, которую ему предоставило училище. Руслан был невысоким, крепким парнем с наглыми темными глазами и привычкой сплевывать сквозь зубы. Но для Лики у него имелось одно бесценное преимущество: собственная комната.

Комната, где можно было закрыть дверь и не слышать криков, грохота посуды и тяжелого дыхания пьяных людей. Для девочки, привыкшей жить в постоянном напряжении, этого оказалось достаточно, чтобы захотеть остаться рядом с ним.

Однажды, когда остальные разошлись, Руслан спросил ее, сидевшую рядом на продавленном матрасе:

— Слышь, малая, а чего ты к нам прибилась?

— А что, нельзя? — дерзко ответила Лика, хотя внутри у нее все дрожало.

— Можно, — усмехнулся он, внимательно разглядывая ее так, словно оценивал вещь в комиссионном магазине. — Только если хочешь с нами тусоваться, должна быть полезной. Понимаешь, о чем я?

Лика прекрасно понимала. И согласилась.

Не потому, что сама этого хотела, а потому, что отчаянно нуждалась в убежище. Дома теперь постоянно жил дядя Толя, а мать то скандалила с ним до драк, то мирилась, устраивая непристойные сцены прямо на кухне, совершенно не считаясь с присутствием дочери. Лика решила, что комната Руслана в общежитии — приемлемая цена за то, что ей приходилось терпеть ради крыши над головой.

Уже через месяц она знала расписание вахтерши и понимала, в какое время можно незаметно проскользнуть внутрь. Руслан дал ей ключ без лишних разговоров. Судя по всему, он тоже считал, что получил выгодную сделку в обмен на предоставленное жилье.

При этом школу Лика не бросала. Она оставалась единственным местом, где жизнь хотя бы внешне напоминала нормальную. Девочка цеплялась за эту иллюзию всеми силами. Училась она без особых успехов, получала тройки и четверки, но учителя не слишком ее ругали. Они понимали, в какой семье растет ученица, и догадывались, что требовать от нее большего было трудно.

Однажды классная руководительница, Марина Евгеньевна, решила вызвать Зою в школу. Та действительно пришла, но выглядела настолько неподобающе, что охранник позвал социального педагога. Женщина окинула Зою взглядом, тяжело вздохнула и сказала:

— Идите домой. Мы отправим вам уведомление по почте.

Разумеется, никакого письма никто не отправил. Все понимали, что подобные попытки ничего не изменят.

К пятнадцати годам Лика почти постоянно жила у Руслана в общежитии. Домой она возвращалась раз в несколько дней, чтобы забрать чистую одежду, проверить, жива ли еще мать, и взять квитанции за квартиру, которую сама же и оплачивала из денег Руслана.

К тому времени парень уже работал в автосервисе, зарабатывал вполне прилично и не скупился. Он давал Лике деньги на еду и небольшие расходы. Она воспринимала их как заработок за свои услуги, не больше и не меньше. О том, что чувствует на самом деле, старалась не задумываться. Чувства только мешали ей держаться на плаву, поэтому она подавляла их, словно помехи в радиоприемнике.

Однажды вечером, сидя в комнате Руслана и зашивая дырки на его носках, Лика спросила:

— Рус, тебе еще не надоело?

— Что именно? — Он оторвался от телефона.

— Ну, все это. Я, общежитие, твоя работа…

Руслан нахмурился.

— Слышь, Лик, брось эти разговоры. Живешь, ешь, тебя никто не трогает. Чего тебе еще надо? Сказок? Так их не бывает, забудь. Жизнь простая: ты мне, я тебе. Поняла? Вот и живи.

Она поняла и продолжила жить по этим правилам. И все же где-то глубоко внутри ей хотелось услышать совсем другие слова. Не о взаимной выгоде и не о долге, а о чем-то теплом, настоящем, чему она даже не умела подобрать название. Но Руслан никогда не говорил ничего подобного, а других людей, способных сказать ей такие слова, рядом не было.

Зоя умерла, когда Лике было пятнадцать с половиной. Многолетнее пьянство привело к циррозу печени, и болезнь окончательно сломила женщину всего за полгода. Сначала пожелтела кожа, потом Зоя слегла и перестала узнавать собственную дочь. Дядя Толя съехал еще до того, как ее состояние стало совсем тяжелым. Он прихватил с собой телевизор и все деньги, которые нашел в доме.

Лика осталась одна в барачной квартире, пропитанной запахом болезни и перегара. Ей было страшно, но плакать она не могла. Кажется, она разучилась это делать еще в третьем классе, когда поняла, что слезы ничего не меняют.

Когда мать перестала дышать, Лика вызвала скорую помощь. Потом подписала необходимые бумаги в больнице, получила свидетельство о смерти и похоронила Зою за государственный счет на дальнем участке кладбища.

На похоронах присутствовали только она и тетя Нюра. Соседка пришла не столько из уважения к покойной, сколько из привязанности к самой Лике.

Когда гроб опустили в могилу, могильщики закурили и стали ждать, пока женщины отойдут, чтобы засыпать яму землей. Тетя Нюра посмотрела на девочку и спросила:

— Ты теперь как?

— Нормально, — ответила Лика. — Квартира теперь моя, хоть крыша над головой есть. Прорвемся.

— Ты смотри, девка, не пропади. Если голодная будешь, приходи, я накормлю.

Женщина перекрестила ее, а Лика молча кивнула и отправилась домой, в опустевшую квартиру.

Она села на кухне, на том самом месте, где раньше обычно сидела мать, и попыталась заплакать. Хотела хоть немного выпустить наружу все, что накопилось за годы жизни рядом с Зоей. Но глаза оставались сухими. Только горло сдавило так сильно, что стало трудно дышать.

Лика подумала, что, наверное, с ней что-то не так. Разве можно потерять мать и не заплакать? Но заставить себя она не могла. Внутри словно образовалась пустота, которую нечем было заполнить.

Через полгода Лика забеременела. Об этом она узнала совершенно случайно, когда потеряла сознание прямо на перемене в ПТУ. Фельдшер осмотрела ее, задала несколько вопросов, а затем отвела в сторону.

— Девочка, тебе нужно к акушеру-гинекологу. И лучше не откладывать.

Новость Руслан воспринял неожиданно спокойно. К тому времени он уже работал и перебрался в собственную квартиру, доставшуюся ему после смерти бабушки. Некоторое время он сидел, курил у открытой форточки, обдумывая ситуацию, а затем наконец заговорил:

— Значит, так. Теперь окончательно переезжаешь ко мне. Свою квартиру сдадим, я знаю, как это устроить. Лишние деньги нам не помешают. Распишемся, чего тянуть? Тебе уже шестнадцать, мне почти двадцать. Родишь, я буду работать, как-нибудь проживем. Ну что, согласна?

Лика с детства знала, что запах перегара бывает разным. Самым отвратительным был утренний, застоявшийся запах, который въедался в занавески и не исчезал даже после того, как открывали форточку. От него першило в горле и подступала тошнота, хотя ты еще толком не успел проснуться. А был еще вечерний запах — свежий, резкий, когда мать только возвращалась с работы и с порога дышала этой вонью прямо в лицо, стягивая сапоги и ругаясь на заевшую молнию.

Лике было пять лет, когда она впервые спросила мать, почему от нее так пахнет. Зоя не стала ничего объяснять, а лишь раздраженно огрызнулась: «От усталости, поняла? Вот наработаешься, как я, тогда и от тебя так будет пахнуть. А пока закрой рот и иди складывай свои игрушки, паразитка». Лика поверила ей. Долгое время после помощи матери по хозяйству девочка принюхивалась к себе, пытаясь обнаружить тот самый запах. Но от нее пахло только мылом. Тогда она решила, что, наверное, просто недостаточно много работает.

Жили они в городе Топки, в двухэтажном бараке на улице Заводской. В каждой второй квартире происходило примерно одно и то же: люди пили, скандалили, дрались, потом мирились и снова принимались за старое. Зоя трудилась на мясокомбинате. Возвращаясь домой с покрасневшими от работы руками, она бросала сумку в угол и сразу направлялась к буфету, где прятала бутылку «Особой».

Лика росла проворной и рано научилась самостоятельно готовить из того, что находила в холодильнике. Если еды не было, она отправлялась к соседке, тете Нюре, работавшей в школьной столовой. Та иногда приносила домой оставшиеся котлеты и никогда не отказывала голодной девочке. Поглаживая Лику по голове своей тяжелой ладонью, женщина вздыхала: «Эх, девка, пропадешь ты здесь, как пить дать пропадешь». Лика молча ела и думала, что обязательно выживет, несмотря ни на что.

К десяти годам она усвоила главное правило жизни: не привлекать к себе внимания. Не задавать лишних вопросов, не просить денег на школьные нужды, не жаловаться, если мать снова забывала купить продукты, потому что потратила всю зарплату на посиделки с подругами. Если сидеть тихо, словно мышка, никто не станет кричать и бить. А может, о тебе вообще забудут. И пусть. Главное, чтобы не трогали.

Лика научилась определять настроение матери по выражению лица, походке и даже звуку шагов в коридоре. Она заранее понимала, чего ожидать: пьяных объятий и сентиментальных признаний или затрещины за немытую посуду. Чаще случалось второе. Зоя, напившись, становилась слезливой и ласковой, но стоило ей протрезветь и столкнуться с похмельем, как она превращалась в злую собаку на цепи.

Когда Лике исполнилось двенадцать, мать привела домой нового сожителя. Его звали дядя Толя, он работал грузчиком на том же мясокомбинате и постоянно ходил в тельняшке. Мужчина любил рассказывать, что когда-то служил в десантных войсках, хотя окружающие относились к этим историям с недоверием.

В бараке он освоился с поразительной уверенностью, будто всегда здесь жил. Занял место за столом, принялся распоряжаться и уже в первый вечер обратился к Зое: «Девка твоя теперь будет жить по моим правилам. Ты согласна?»

К тому времени Зоя уже успела изрядно выпить. Она закивала и захихикала, а Лика, сидевшая на табуретке в углу кухни, почувствовала, что надвигается беда. В тот вечер девочка впервые сознательно ушла ночевать к подруге Ирке из соседнего подъезда. Не предупредила мать, не попросила разрешения, просто собрала необходимые вещи и ушла.

Когда на следующий день она вернулась, Зоя даже не заметила ее отсутствия.

— Ты где шлялась? — поинтересовался только дядя Толя. Он сидел на кухне в майке и трусах, ел яичницу прямо из сковородки и смотрел телевизор.

— У Ирки ночевала, — честно ответила Лика.

— А, ну ладно, — равнодушно бросил мужчина и снова уставился в экран, где показывали передачу о рыбалке.

Именно тогда Лика поняла, что никто не собирается следить за ней, интересоваться ее делами или выяснять, где она проводит ночи. Это открытие одновременно пугало и приносило облегчение. Получалось, что она никому не нужна, но зато могла поступать так, как считала нужным.

В тринадцать лет Лика познакомилась с компанией ребят постарше. Они собирались в заброшенном доме на окраине города. Старинное здание, построенное еще до революции, давно пришло в упадок: крыша провалилась, окна были выбиты, а стены постепенно разрушались. Однако в подвале оставалось сухо, и там даже можно было устроиться с относительным комфортом. Ребята притащили старые матрасы, свечи и магнитофон на батарейках. Они слушали музыку, курили и рассказывали друг другу страшные истории.

Среди них был семнадцатилетний Руслан, учившийся в ПТУ на автомеханика. Он жил отдельно от родителей в комнате общежития, которую ему предоставило училище. Руслан был невысоким, крепким парнем с наглыми темными глазами и привычкой сплевывать сквозь зубы. Но для Лики у него имелось одно бесценное преимущество: собственная комната.

Комната, где можно было закрыть дверь и не слышать криков, грохота посуды и тяжелого дыхания пьяных людей. Для девочки, привыкшей жить в постоянном напряжении, этого оказалось достаточно, чтобы захотеть остаться рядом с ним.

Однажды, когда остальные разошлись, Руслан спросил ее, сидевшую рядом на продавленном матрасе:

— Слышь, малая, а чего ты к нам прибилась?

— А что, нельзя? — дерзко ответила Лика, хотя внутри у нее все дрожало.

— Можно, — усмехнулся он, внимательно разглядывая ее так, словно оценивал вещь в комиссионном магазине. — Только если хочешь с нами тусоваться, должна быть полезной. Понимаешь, о чем я?

Лика прекрасно понимала. И согласилась.

Не потому, что сама этого хотела, а потому, что отчаянно нуждалась в убежище. Дома теперь постоянно жил дядя Толя, а мать то скандалила с ним до драк, то мирилась, устраивая непристойные сцены прямо на кухне, совершенно не считаясь с присутствием дочери. Лика решила, что комната Руслана в общежитии — приемлемая цена за то, что ей приходилось терпеть ради крыши над головой.

Уже через месяц она знала расписание вахтерши и понимала, в какое время можно незаметно проскользнуть внутрь. Руслан дал ей ключ без лишних разговоров. Судя по всему, он тоже считал, что получил выгодную сделку в обмен на предоставленное жилье.

При этом школу Лика не бросала. Она оставалась единственным местом, где жизнь хотя бы внешне напоминала нормальную. Девочка цеплялась за эту иллюзию всеми силами. Училась она без особых успехов, получала тройки и четверки, но учителя не слишком ее ругали. Они понимали, в какой семье растет ученица, и догадывались, что требовать от нее большего было трудно.

Однажды классная руководительница, Марина Евгеньевна, решила вызвать Зою в школу. Та действительно пришла, но выглядела настолько неподобающе, что охранник позвал социального педагога. Женщина окинула Зою взглядом, тяжело вздохнула и сказала:

— Идите домой. Мы отправим вам уведомление по почте.

Разумеется, никакого письма никто не отправил. Все понимали, что подобные попытки ничего не изменят.

К пятнадцати годам Лика почти постоянно жила у Руслана в общежитии. Домой она возвращалась раз в несколько дней, чтобы забрать чистую одежду, проверить, жива ли еще мать, и взять квитанции за квартиру, которую сама же и оплачивала из денег Руслана.

К тому времени парень уже работал в автосервисе, зарабатывал вполне прилично и не скупился. Он давал Лике деньги на еду и небольшие расходы. Она воспринимала их как заработок за свои услуги, не больше и не меньше. О том, что чувствует на самом деле, старалась не задумываться. Чувства только мешали ей держаться на плаву, поэтому она подавляла их, словно помехи в радиоприемнике.

Однажды вечером, сидя в комнате Руслана и зашивая дырки на его носках, Лика спросила:

— Рус, тебе еще не надоело?

— Что именно? — Он оторвался от телефона.

— Ну, все это. Я, общежитие, твоя работа…

Руслан нахмурился.

— Слышь, Лик, брось эти разговоры. Живешь, ешь, тебя никто не трогает. Чего тебе еще надо? Сказок? Так их не бывает, забудь. Жизнь простая: ты мне, я тебе. Поняла? Вот и живи.

Она поняла и продолжила жить по этим правилам. И все же где-то глубоко внутри ей хотелось услышать совсем другие слова. Не о взаимной выгоде и не о долге, а о чем-то теплом, настоящем, чему она даже не умела подобрать название. Но Руслан никогда не говорил ничего подобного, а других людей, способных сказать ей такие слова, рядом не было.

Зоя умерла, когда Лике было пятнадцать с половиной. Многолетнее пьянство привело к циррозу печени, и болезнь окончательно сломила женщину всего за полгода. Сначала пожелтела кожа, потом Зоя слегла и перестала узнавать собственную дочь. Дядя Толя съехал еще до того, как ее состояние стало совсем тяжелым. Он прихватил с собой телевизор и все деньги, которые нашел в доме.

Лика осталась одна в барачной квартире, пропитанной запахом болезни и перегара. Ей было страшно, но плакать она не могла. Кажется, она разучилась это делать еще в третьем классе, когда поняла, что слезы ничего не меняют.

Когда мать перестала дышать, Лика вызвала скорую помощь. Потом подписала необходимые бумаги в больнице, получила свиде