Чтоб к десяти была у моей сестры!»
«Чтоб к десяти была у моей сестры!» — «Я уже над Сибирью лечу, Толя»
— Рабочие мешки с цементом вынесли, осталась самая малость, — бросил Анатолий из коридора.
Он сердито натянул левый ботинок.
— Виточка просила часам к девяти подтянуться. Там побелку со стен смыть, плитку на кухне оттереть и окна продраить.
Сама понимаешь, у неё после развода руки не для щёлочи. Кожа трескается.
Лидия молча стояла у кухонной тумбы.
Она не стала наливать себе кипяток. Просто аккуратно сложила на полку сухое льняное полотенце.
— Сама помоет, — отозвалась она.
Анатолий замер на коврике.
— Что ты сказала?
— Что слышал, Толя. Свои стены в новостройке пусть отмывает сама.
Муж шумно выпрямился.
— Ты в своём уме вообще? Человек только-только на ноги встал!
Квартиру взяла в бетоне, все сбережения на бригаду извела! Неужели трудно на трамвае четыре остановки проехать? Тебе размяться полезно.
Лидия повернулась и посмотрела на него.
Семь лет подряд у Виолетты находились уважительные причины.
То балкон остеклили — нужно строительную пену с рам соскрести, а у Виточки мигрень.
То привезли сорок килограммов вишни на варенье — надо косточки вынуть, а у золовки свежий шеллак.
То на дачном участке бурьян по пояс поднялся — а у неё давление скачет от жары.
«Лидочка у нас крепкая, из породы двужильных! Ей только на пользу на свежем воздухе попотеть!» — звенела золовка за каждым семейным обедом.
Анатолий при этом важно поглаживал брючный ремень. Мы же родня, надо подставлять плечо. Своих не бросают.
Правда, плечо все семь лет подставляла исключительно Лидия.
— Я к ней не поеду, — произнесла она негромко. — Ни сегодня, ни в следующие выходные. Никогда.
— Так, Лида, кончай концерт! — рявкнул муж.
Он шагнул в проём кухни.
— Совесть поимей! Весь посёлок знает, как я ради семьи корячусь. На заводе сменами убиваюсь!
Крыша над головой есть? Есть! А ты за пару вёдер воды сестре родной глотку перегрызть готова?!
— Я двадцать два года в проектном бюро отпахала, — напомнила Лидия. — И эту двушку мы в складчину брали, за мои декретные и мои премии.
Твоей сестре я ничего не должна.
— Не умничай мне тут! — прикрикнул он.
Анатолий сорвал с крючка ветровку.
— Чтоб к десяти была у Виты. С ведром и резиновыми перчатками. И без фокусов мне! Приду со смены — проверю!
Входной замок щёлкнул. Шаги мужа гулко застучали вниз по ступенькам.
Лидия постояла среди утренней тишины.
Потом прошла в спальню и распахнула трёхстворчатый шкаф.
Вешалки пустовали. Ни зимнего пальто с каракулем, ни шерстяных кардиганов, ни летних платьев.
Все Лидины вещи ещё две недели назад уехали багажным контейнером далеко на восток.
Оставался только старый брезентовый рюкзак за входной дверью. В нём лежали смена белья, паспорт, пачка документов и билет на аэроэкспресс.
Она переоделась в удобные серые брюки. Затянула боковые лямки рюкзака.
Ключи от квартиры оставила на тумбочке у зеркала. Рядом положила запасную связку и брелок от почтового ящика.
Дверь захлопнулась мягко, почти без звука.
Через два часа Лидия уже сидела в переполненном зале Шереметьево.
Вокруг сновали пассажиры с дорожными сумками, звенели металлические тележки, по громкой связи монотонно звали на посадку в Самару и Петропавловск.
Телефон в кармане мелко задрожал. На экране горело имя золовки: «Виолетта».
Лидия провела пальцем по экрану.
— Ты где ходишь, бессовестная?! — заголосила трубка так, что Лидии пришлось отодвинуть динамик.
От привычной жалобной интонации сестрицы не осталось и следа.
— Я под дверью сорок минут стою! Бригада съехала, ключи консьержке бросили! В комнатах пылища столбом, дышать нечем! Ты почему тряпки до сих пор не привезла?!
Лидия сказала спокойно:
— Виточка, я уже над Сибирью лечу, Толя. Точнее, ещё не лечу, но скоро буду. Я в Шереметьево. Я уезжаю. Навсегда. Я больше не буду мыть твои стены. Не буду оттирать твою плитку. Не буду драить твои окна. Не буду вынимать косточки из твоей вишни. Не буду полоть твой бурьян. Семь лет я это делала. Семь лет ты говорила: “Лидочка у нас крепкая, из породы двужильных”. А я не двужильная. Я — человек. И я устала.
Виолетта замолчала. Она не ожидала, что Лидия скажет это. Она ожидала, что Лидия скажет: “Ой, Виточка, прости, я уже еду, я уже с ведром”. А Лидия сказала: “Я уже над Сибирью лечу”.
Виолетта закричала:
— Ты что, с ума сошла? Ты бросаешь Толю? Ты бросаешь семью? Ты бросаешь меня? А кто мне будет мыть квартиру? Кто мне будет помогать? Толя же сказал, чтоб ты к десяти была у меня!
Лидия сказала:
— Виточка, Толя тебе сказал. А я тебе говорю: я не приду. Ни к десяти, ни к одиннадцати, никогда. Свои стены в новостройке отмывай сама. Свои руки береги сама. Своим шеллаком занимайся сама. А я — лечу в Сибирь. К дочери. К Ане. Она меня ждёт. Она уже три года зовёт меня к себе. Она говорит: “Мама, приезжай, у нас тут работа есть, у нас тут квартира есть, у нас тут внуки есть”. А я всё сидела и мыла твои стены. А теперь я лечу.
Она положила трубку. Она выключила телефон. Она села в самолёт. Самолёт взлетел. И Лидия посмотрела в иллюминатор и увидела, как под ней проплывает Сибирь. Белая. Бесконечная. Как её новая жизнь.
В Сибири её ждала Аня. Дочь. С мужем. С двумя детьми. С маленьким домом. С работой в проектном бюро. Да, в Сибири тоже есть проектное бюро. И там тоже нужны люди, которые двадцать два года отпахали в проектном бюро. Которые умеют считать. Которые умеют чертить. Которые не боятся щёлочи, но больше не хотят ею дышать.
Аня обняла маму и сказала:
— Мам, ты приехала! Наконец-то! А я думала, ты так и будешь всю жизнь мыть тёте Вите квартиру. А ты приехала! Давай, заходи. Вот твоя комната. Вот твоя кровать. Вот твои внуки. Они тебя ждали.
Лидия зашла в дом. Там было тепло. Там пахло пирогами. Там не пахло побелкой. Там не пахло цементом. Там не было мешков с цементом. Там не было плитки, которую надо оттереть. Там были внуки, которые сказали:
— Бабушка, ты приехала! Ты нам сказку почитаешь?
Лидия сказала:
— Почитаю, мои хорошие. Я вам сто сказок почитаю. Потому что я теперь не буду мыть чужие стены. Я буду читать вам сказки.
А в это время Анатолий пришёл со смены. Он пришёл домой и увидел, что шкаф пустой. Что вешалки пустуют. Что нет ни зимнего пальто с каракулем, ни шерстяных кардиганов, ни летних платьев. Что на тумбочке у зеркала лежат ключи от квартиры. Запасная связка. И брелок от почтового ящика. И записка. На записке было написано:
“Толя, я уехала в Сибирь. К Ане. Я больше не буду мыть Вите квартиру. Я двадцать два года отпахала в проектном бюро. Я купила эту двушку в складчину, за мои декретные и мои премии. А ты семь лет говорил мне: “Чтоб к десяти была у моей сестры”. А я теперь говорю тебе: “Я уже над Сибирью лечу, Толя”. Прощай. Лидия”.
Анатолий позвонил Виолетте. Виолетта сказала:
— Толя, твоя жена — бессовестная! Она меня бросила! Она не приехала! У меня тут пылища столбом! У меня тут побелка! У меня тут плитка! А она улетела в Сибирь! Толя, сделай что-нибудь! Пришли мне кого-нибудь! Пришли мне Лиду!
Анатолий сказал:
— Виточка, Лида уехала. Она больше не приедет. Она улетела.
Виолетта сказала:
— А кто мне будет мыть квартиру? Кто мне будет помогать? Ты же говорил, что Лидочка — крепкая, из породы двужильных!
Анатолий сказал:
— Виточка, Лидочка — не двужильная. Лидочка — человек. И она устала. И она уехала.
Он позвонил Лидии. Лидия не брала трубку. Она была в Сибири. Она была у Ани. Она пила чай с пирогами. Она читала внукам сказки. Она не хотела брать трубку. Потому что она знала, что Анатолий скажет: “Чтоб к десяти была у моей сестры”. А она уже была над Сибирью.
Через месяц Анатолий приехал в Сибирь. Он стоял на пороге дома Ани и говорил:
— Лида, вернись. Я всё понял. Я был неправ. Я семь лет заставлял тебя мыть Вите квартиру. Я говорил, что ты крепкая. А ты не крепкая. Ты — жена. Ты — мама. Ты — бабушка. Вернись. Давай жить, как раньше. Давай жить в нашей двушке. Давай…
Лидия сказала:
— Толя, как раньше — это когда ты говорил мне: “Чтоб к десяти была у моей сестры с ведром и резиновыми перчатками”? Как раньше — это когда ты говорил: “Ты за пару вёдер воды сестре родной глотку перегрызть готова”? Нет, Толя. Как раньше не будет. Потому что у меня теперь есть своя комната. У меня теперь есть внуки. У меня теперь есть работа. В проектном бюро. В Сибири. И я больше не буду мыть чужие стены. Я буду чертить свои чертежи. И я буду читать внукам сказки.
Анатолий сказал:
— А Витка что? Витка же… Витка же одна. У неё же руки трескаются. У неё же мигрень. У неё же шеллак.
Лидия сказала:
— Толя, у Виточки есть руки. У Виточки есть ноги. У Виточки есть тряпка. Пусть сама помоет. Свои стены в новостройке пусть отмывает сама. А если не хочет — пусть наймёт бригаду. У неё же были деньги на бригаду. Пусть ещё раз наймёт. А я — не бригада. Я — Лидия.
Анатолий уехал. Он уехал обратно. В свою двушку. Где вешалки пустуют. Где нет Лидиных вещей. Где на тумбочке лежат ключи. Он позвонил Виолетте и сказал:
— Виточка, Лида не вернётся. Она теперь в Сибири. Давай я тебе помогу. Давай я приеду и помою тебе квартиру. С ведром и резиновыми перчатками.
Виолетта сказала:
— Толя, ты что? Ты же мужчина! Ты же на заводе сменами убиваешься! Ты же… Ты же…
Анатолий сказал:
— Виточка, я — мужчина. И я семь лет говорил Лиде, что она должна мыть твою квартиру. А теперь я сам попробую. Давай, я приеду к десяти. С ведром.
Он приехал к десяти. С ведром. И он мыл. Он смывал побелку со стен. Он оттирал плитку на кухне. Он драил окна. И он понял, как это тяжело. Как это тяжело — семь лет мыть чужие стены. Как это тяжело — когда тебе говорят: “Тебе размяться полезно”. Как это тяжело — когда ты не двужильная, а просто человек.
Он позвонил Лидии и сказал:
— Лида, я помыл Вите квартиру. Я понял. Я понял, как ты устала. Прости меня.
Лидия сказала:
— Толя, я тебя прощаю. Но не вернусь. Потому что я уже над Сибирью пролетела. И я уже приземлилась. И мне тут хорошо. А ты… Ты приезжай в гости. К Ане. К внукам. Без ведра. Без тряпок. Просто в гости. Как муж. Как отец. Как дедушка.
Сейчас Лидия живёт в Сибири. У неё есть работа. У неё есть дочь Аня. У неё есть внуки. У неё есть своя комната. У неё есть свои чертежи. И каждый раз, когда ей звонят и говорят: “Чтоб к десяти была у моей сестры”, она говорит:
— Я уже над Сибирью лечу, Толя. И мне там хорошо.
