Мама голодная, быстро иди готовь! —
— Мама голодная, быстро иди готовь! — рявкнул муж. — А ты у неё для красоты вырос? Фартук надел и пошёл к плите! — отрезала жена.
Голубцы Лидия Павловна разворачивала вилкой. Медленно, слой за слоем, будто искала внутри записку.
— Рис недоваренный, — констатировала она. — И мясо жесткое. Ты какое брала, Полина? Наверное, самое дешевое. Из «Светофора». Никита, ты это ешь?
Никита ел. Сидел напротив матери и молча жевал, глядя в тарелку.
— Ну, в столовой работаешь, — продолжала свекровь, отодвигая тарелку на край стола. — Вот и готовишь как в столовой. На поток. Без души. Я своему мужу каждый день свежее делала, и никто не жаловался. А тут голубцы как резиновые. Ладно, я чай попью. Торт хоть магазинный купила?
Полина встала и пошла ставить чайник. Голубцы она крутила вчера до полуночи. Капусту бланшировала, фарш месила руками, как учила бабушка. Тушила в томате с морковкой и сметаной. Никита в детстве их обожал, сама Лидия Павловна ей рассказывала.
Когда свекровь уехала, Полина перемыла посуду. Десять тарелок, кастрюлю, сковородку, салатники. Никита лежал на диване с телефоном.
— Ну зачем ты при маме такое лицо сделала? — спросил он, когда она зашла в комнату. — Весь вечер испортила. Мама расстроилась. Могла бы потерпеть.
Полина не ответила. Вернулась на кухню, села на табуретку у окна и заплакала. Тихо, чтобы не слышно было. Просидела до утра. Никита так и не вышел.
Это было в марте.
Квартиру Полина купила за четыре года до знакомства с Никитой. Однокомнатную, на седьмом этаже, кухня окном на парк. Ипотеку взяла на десять лет и выплатила за шесть, работая технологом в столовой при машиностроительном заводе и подрабатывая по выходным на банкетах. Каждый угол тут — её. Обои выбирала сама, шкаф собирала сама, полки вешала сама. Кухню заказывала по своим размерам, светлую, с длинной столешницей, чтобы тесто раскатывать.
С Никитой познакомилась на свадьбе подруги. Он был весёлый, танцевал смешно и весь вечер носил ей канапе с сёмгой, потому что она сказала, что любит рыбу. Работал менеджером в салоне связи. Жил с мамой в двушке на другом конце города.
После свадьбы переехал к ней. Прописку оставил у матери — так проще с документами. Первые полгода было хорошо. Готовили вместе, фильмы смотрели, гуляли в парке. Никита говорил: самая уютная квартира на свете.
Потом стала приходить Лидия Павловна.
Сначала раз в месяц. Потом раз в две недели. Потом почти каждую пятницу. Никогда не звонила заранее. Никита сообщал ближе к вечеру: «Мама заедет». Или вообще не сообщал, и Полина, вернувшись с работы, находила свекровь у себя на кухне с чашкой чая.
— Никита, а ключи у мамы откуда? — спросила однажды.
— Я ей сделал. Ну а что? Вдруг что-то случится. Мама же.
Никита радовался каждому визиту. Целовал мать в щёку, помогал снять пальто, усаживал за стол. Полина надевала фартук и шла к плите.
Каждый приход свекрови — маленький банкет. Полина знала: Лидия Павловна не будет есть просто суп. Нужно первое, второе, салат, закуска, к чаю. Полина приходила в шесть, после того как весь день стояла в заводской столовой у котлов на 800 человек. Снимала рабочую обувь и снова вставала к плите. Никита в это время ехал за мамой или сидел с ней в комнате.
Потом ужин. Потом оценка: борщ пересолен, котлеты сухие, пирог не поднялся, селёдка «не как у меня».
На день рождения свекровь подарила Полине фартук. Белый, с оборками, с вышитой надписью: «Хорошая невестка». Никита смеялся:
— Ну классно же, мам. В точку.
Полина повесила фартук на крючок у плиты. Иногда смотрела и думала, что «хорошая невестка» звучит как «хорошая собака».
Она терпела. Никита добрый, просто не видит. Вырос без отца, мама для него главная. Казалось, если будет достаточно терпеливой — он заметит. Скажет: «Мама, хватит». Возьмёт тарелку и помоет.
Но ничего не менялось. Только её любимая квартира становилась чужой. По пятницам шла домой с тяжестью, будто на вторую смену.
В июле пришла с работы и не узнала кухню. Банки с крупами на другой полке. Специи, которые годами расставляла по алфавиту, ссыпаны в один пакет. Ножи переложены в ящик, на их месте — прихватки. Под мойкой нет бабушкиной чугунной сковородки. Тяжёлой, чёрной, на которой бабушка пекла блины, а потом Полина.
— Никита, где сковородка?
— А, мама приходила днём. Порядок навела. Сказала, неудобно у тебя. Сковородку выкинула, сказала старьё, от неё сажа. Я говорил, что расстроишься, но она уже вынесла.
Полина спустилась к мусорным бакам. Бак уже увезли. Поднялась и полночи перекладывала кухню обратно. Специи по алфавиту. Ножи на планку.
— Ну чего ты, — сказал Никита. — Мама помочь хотела.
И тогда впервые ей стало страшно оставлять ключи от своей квартиры в чужих руках.
В ту пятницу, в конце октября, Никита написал в обед: «Мама вечером приедет. Сделай что-нибудь вкусное. Она про твои пирожки с капустой спрашивала».
Полина читала сообщение в раздевалке, на скамейке. Ныли ноги. Утром сломалась плита, полдня металась между цехом и кладовой.
Написала: «Никита, я не могу сегодня. Очень устала. Давай в другой раз».
Он ответил: «Ну ты чего. Мама уже собралась. Не капризничай».
Вечером пришла, Никита переодевался в чистую рубашку.
— Ты продукты купила? Я в семь за мамой поеду.
— Никита, — сказала Полина, не разуваясь. — Я не буду готовить. Ни пирожки, ни что-нибудь ещё. Я двенадцать часов на ногах. Хочу полежать.
— Ну Поля. Ну мама же.
— Я понимаю, что мама. Но я больше не буду обслуживать твою маму каждую пятницу. Готовить, накрывать, мыть посуду и выслушивать, что всё невкусно. Больше не буду. Если хочет приехать — пусть приезжает. Закажите пиццу. Сам приготовь. Но я к плите сегодня не встану.
Никита посмотрел с лёгким раздражением, как на ребёнка, который не хочет шапку.
— Поля, хватит. Капризы. Все устают. Мама полчаса посидит и уедет. Чего тебе стоит?
— Мне стоит очень многого. Я предупредила.
Он пожал плечами и вышел.
Полина постояла в прихожей. Представила, как сейчас пойдёт на кухню, достанет муку, капусту, начнёт месить тесто. Так было бы проще.
Сняла обувь. Переоделась в домашние штаны и старую толстовку. Достала с верхней полки книгу, которую начала до свадьбы, почти два года назад. Толстый роман в зелёной обложке про семью в доме у моря. Закладкой — билет в кино, на их первое свидание. 112-я страница.
Села в кресло у окна, включила торшер и открыла книгу.
Через сорок минут в замке повернулся ключ.
— Ну вот, проходи, мама. Раздевайся.
Лидия Павловна вошла в сером пальто, оглядела всё.
— Добрый вечер. А что ничем вкусным не пахнет? Полина, что на ужин? Я с обеда не ела, думала у вас поужинаю. И чай поставь, я замёрзла.
— Добрый вечер, Лидия Павловна, — сказала Полина, не поднимая глаз.
И осталась сидеть.
Свекровь постояла, посмотрела на сына.
— Никита. Это что такое?
— Поля, — голос у него стал напряжённым. — Ну ты чего? Мама пришла. Вставай.
Полина перелистнула страницу.
— Ты меня слышишь? Прекрати спектакль. Это некрасиво. Мама с дороги, голодная.
Она не поднимала головы. Буквы прыгали, но она смотрела в книгу.
— Нет, ну это вообще, — сказала Лидия Павловна, всё ещё в пальто. — Я к сыну приехала, а меня даже чаем не напоят. Никита, ты видишь, как она ко мне относится?
Никита встал над креслом, красный.
— Мама голодная, быстро иди готовь! — рявкнул он.
Полина закрыла книгу, заложила палец.
— А ты у неё для красоты вырос? Фартук надел и пошёл к плите! Он вон на крючке висит. Тебе мама его подарила, считай.
Никита замер с открытым ртом. Впервые не нашлось что сказать. Посмотрел на мать, на жену, на кухню, где висел белый фартук с надписью «Хорошая невестка».
Первой опомнилась Лидия Павловна.
— Да как ты смеешь? Ты как с мужем разговариваешь? Извинись немедленно! Перед ним и передо мной!
— Нет, — сказала Полина. — Не буду. Мне не за что.
— Ты мать мою оскорбила! — Никита пришёл в себя. — Никакого уважения! Она старше! Она мне мать!
— Да что с неё взять, — поджала губы Лидия Павловна. — Сразу видно, воспитания никакого. Мать у неё одна растила, в деревне, чему могла научить? Ни готовить, ни мужа уважать. Я Никите говорила, не женись.
Полина посмотрела на свекровь. Потом на мужа, который стоял рядом с матерью и молчал. Он не сказал «мама, перестань». Он ждал, когда жена извинится.
И она вспомнила всё. Ночь в марте, когда проплакала до утра, а он не вышел. Голубцы, развернутые вилкой. Фартук. Сковородку. Пятницы, пятницы, пятницы. Почти два года пятниц, когда она возвращалась с одной кухни на другую. Почти два года, когда она молчала, чтобы не испортить вечер. Её вечер никого не интересовал.
Встала.
— Никита, помнишь, чья это квартира?
— Опять началось. Наша. Мы женаты. Всё общее.
— Не всё.
Достала из шкафа синюю папку. Выписка из ЕГРН, договор купли-продажи, справка о погашении ипотеки. Положила на стол.
— Квартира куплена за четыре года до знакомства. Ипотеку закрыла сама, до свадьбы. Ни одного твоего рубля тут нет. Ты даже не прописан. Ты прописан у мамы. Это моя квартира. Только моя.
Стало тихо.
— Ах вот как, — тонким злым голосом сказала свекровь. — Квартирой попрекать будешь. Никита, слышишь? Пойдём отсюда. Если ты сейчас со мной не уйдёшь, я тебе этого не прощу. Никогда.
— Хорошая идея, Лидия Павловна, — сказала Полина. — Уходите. Оба. Прямо сейчас.
Никита рассмеялся нервно:
— Поля, ну хватит. Ну перегнула. Мама сейчас уйдёт, поговорим. Не надо театров.
— Это не театр.
Вышла в прихожую, достала большой синий чемодан, с которым он когда-то переехал. Открыла. Пошла в комнату, сняла с плечиков его рубашки, свитера, джинсы. Сложила аккуратно, рукав к рукаву. Достала бельё, носки, из ванной — бритву, щётку, шампунь.
— Поля, ты что делаешь? Положи на место! Ты эгоистка! Только о себе думаешь!
Сняла с крючка белый фартук, сложила вчетверо и положила сверху на рубашки.
— Тебе пригодится.
Застегнула молнию, выкатила чемодан на площадку, поставила у лифта.
— Ключи, пожалуйста. Твои и мамины.
Никита смотрел долго. Достал связку, снял ключ, положил на тумбочку. Лидия Павловна бросила свой рядом.
— Пойдём, сынок. Нечего тут делать. Она ещё приползёт. Стыда нет.
Хлопнула дверь лифта. Потом подъезда.
Полина закрыла дверь, повернула два замка, прислонилась спиной. Тикали часы. За окном горел фонарь над парком. Впервые после свадьбы осталась дома одна.
Поставила чайник, сделала бутерброд с сыром, съела стоя у окна. Села в кресло и открыла книгу. 112-я страница. Читала час, пока за окном не стала ночь.
Утром Никита позвонил хрипло:
— Поля. Ну хватит. Я у мамы на диване спал, спина болит. Можно вернусь? Погорячились.
— Нет, Никита. Возвращаться не надо. Я подам на развод. Через ЗАГС, если согласишься. Если нет — через суд. Квартира моя, делить нечего. Вещи соберу, оставлю у консьержки.
— Ты из-за ужина семью рушишь?
— Не из-за ужина. Из-за двух лет ужинов.
Положила трубку. Сварила кофе в турке, сделала сырники с изюмом, съела со сметаной и вареньем. Посуду помыла — две минуты.
Днём вызвала мастера поменять личинку замка. На рынке нашла чугунную сковородку, тяжёлую, чёрную, как бабушкина. Прокалила с солью, смазала маслом и убрала под мойку, на прежнее место.
В воскресенье дочитала книгу. Последнюю страницу перечитала дважды. Потом взяла билет-закладку — ряд девятый, места пятнадцать и шестнадцать — и выбросила в ведро. Книгу поставила на полку.
А на свободный крючок у плиты повесила свою старую синюю рукавицу в белый горошек, которую покупала вместе с этой кухней.
Через месяц они развелись. Никита пришёл за коробками молчаливый. Лидия Павловна ждала его внизу в машине. Он попытался сказать:
— Поля, может, всё-таки… Мама говорит…
— Никита, — перебила она. — Фартук не забудь. Он тебе идёт.
Он забрал коробки и ушёл.
В пятницу вечером Полина возвращалась с работы. Ноги гудели, но в сумке лежал свежий хлеб. Дома было тихо и пахло её духами, а не чужим ожиданием ужина. Она включила свет на кухне, поставила чайник и поняла, что больше не вздрагивает, когда поворачивается ключ в замке. Потому что ключ теперь был только у неё.
И голубцы в тот вечер она всё-таки сделала. Для себя. Маленькую кастрюльку, на две порции. Положила много морковки и сметаны, как любит. Съела одну порцию у окна, глядя на парк, а вторую оставила на завтра. Потому что теперь она точно знала — завтра тоже будет её день, её кухня и её правила.
