Роды у меня начались на четыре недели
Роды у меня начались на четыре недели раньше срока. Муж отказался везти меня в роддом. «У меня драфт, Алина. Вызови такси». Через сорок минут я лежала на полу в ванной, а мой пятилетний сын разговаривал по телефону со службой спасения. Дочка родилась синей. И она не плакала.
Меня зовут Алина. Мы живём в небольшом посёлке: я, мой муж Кирилл и наш сын Матвей.
Матвею пять лет. Он из тех детей, которые задают сто вопросов в день и запоминают каждый ответ.
Когда я забеременела вторым ребёнком, Матвей был на седьмом небе от счастья. Имя для сестрёнки он выбрал сам. Сказал, что хочет «на букву М, как у меня». Так мы и решили назвать её Мирой.
Кирилл работает менеджером в автосалоне. По выходным он с головой уходит в фэнтези-футбол: собирает виртуальную команду из реальных игроков и соревнуется с друзьями. Каждый год в конце августа у них проходит большой драфт — день, когда все выбирают себе футболистов на сезон. Для Кирилла это самый важный день в году.
Он не раз мне это повторял:
— На день драфта ничего не планируй. Я серьёзно.
Рожать мне предстояло в конце сентября. Драфт был назначен на 27 августа.
27 августа, в половине седьмого вечера, у меня на кухне отошли воды.
До срока оставалось четыре недели. Меня охватила паника.
— Кирилл! У меня воды отошли! Надо ехать!
Он сидел в гостиной с пятью друзьями. Коробки из-под пиццы, банки пива, чипсы, на большом экране — таблицы с фамилиями и цифрами. Он даже головы не поднял.
— Ты уверена?
— Да, уверена! Бери ключи от машины!
Он громко вздохнул.
— Алин, это драфт. Через четыре минуты моя очередь выбирать. Первые роды идут долго. Вторые тоже. У тебя ещё куча времени.
— У меня схватки каждые пять минут, Кирилл.
Один из его друзей неловко хохотнул:
— Слушай, может, всё-таки съездишь?
Кирилл только отмахнулся.
— Да нормально всё с ней. Она вечно паникует. — Он протянул мне свой телефон. — На, вызови такси. Я подъеду после третьего раунда.
— Ты хочешь, чтобы я ехала рожать на такси?
— Там двадцать минут езды. Не развалишься. Раньше вообще в поле рожали.
Его друзья притихли.
И тут накатила следующая схватка, и мне стало нечем дышать.
Я не стала спорить. Просто сказала: «Ладно», — и ушла, держась за живот.
Я вызвала такси. Приложение показало, что ближайшая машина будет через двадцать пять минут.
Двадцать пять минут.
Я пошла наверх за сумкой в роддом. На середине лестницы схватка скрутила меня так, что я упала на колени.
Потом ещё одна. И ещё. Без перерыва.
Я доползла до ванной и закрыла дверь на защёлку. Сама не знаю зачем. Наверное, просто хотелось оказаться там, где безопасно.
— Кирилл! — закричала я. — КИРИЛЛ!
Внизу громко работал телевизор. Кто-то радостно орал про нападающего.
Никто не пришёл.
А потом в дверь ванной тихонько постучали.
— Мамочка? Ты как?
Матвей.
— Сынок, принеси мамин телефон. Он на кровати. Скорее.
Он просунул телефон под дверь. Я открыла защёлку. Матвей вошёл, увидел меня на полу, и глаза у него стали огромными.
— Это малышка рождается?
— Да, солнышко. Прямо сейчас.
Дрожащими руками я набрала 112.
— Служба спасения, что у вас случилось?
— Я рожаю. Прямо сейчас. На полу в ванной. Пожалуйста, помогите.
Диспетчера звали Вера. Голос у неё был спокойный, добрый, уверенный.
— В доме есть ещё кто-нибудь из взрослых?
Я посмотрела на дверь. Снизу всё ещё доносились радостные крики.
— Никого, кто бы пришёл.
Вера больше ничего не спрашивала. Она просто сказала:
— Хорошо, моя хорошая. Значит, мы с тобой справимся вместе.
Я включила громкую связь.
Матвей сидел у моей головы и держал меня за руку. Вера попросила его принести полотенца из шкафа. Он принёс. Потом попросила открыть входную дверь для скорой. Он сбежал по лестнице, мимо отца и всех этих мужчин, и открыл.
Ни один из них не спросил его, зачем.
В 19:22 моя дочь родилась на полу в ванной.
Она была такая крошечная. Гораздо меньше, чем когда-то Матвей.
И она была синяя.
Она не шевелилась. Она не плакала.
— Вера, — рыдала я. — Она не плачет. Почему она не плачет?
Голос Веры изменился. Стал быстрее. Но оставался спокойным.
— Слушай меня. Положи её на бочок. Энергично растирай ей спинку полотенцем. Матвей, малыш, ты здесь?
— Да, — совсем тихо ответил сын.
— Мне нужно, чтобы ты сейчас был самым смелым мальчиком на свете. Хорошо?
А снизу, сквозь пол, я услышала, как мой муж крикнул:
— Можно там потише? Я выбираю!
Я не помню, как я это пережила. Я помню только руки Матвея, которые держали полотенце, мои руки, которые растирали крошечную спинку, и голос Веры в телефоне, которая говорила: «Давай, девочка, давай. Ты сильная. Ты сможешь».
И потом — звук. Тихий, слабый, как у котёнка. Писк. А потом — плач. Слабый, но настоящий. Мира заплакала.
Я прижала её к себе, завернула в полотенце, которое принёс Матвей, и заплакала вместе с ней. Матвей тоже плакал, но он гладил меня по голове, как взрослый.
— Мамочка, она живая, — сказал он. — Я же говорил, что она родится.
В этот момент дверь в ванную распахнулась. На пороге стоял Кирилл. Наконец-то он поднялся. В руках у него был стакан с пивом. Он посмотрел на меня на полу, на кровь, на полотенца, на ребёнка, и сказал:
— Ого. А что, уже родила? А я думал, ты ещё только собираешься. Ну что, девочка? Как назвали-то?
Я посмотрела на него и поняла, что я его больше не люблю. Не злюсь. Не ненавижу. Просто больше не люблю. Любовь закончилась там, в той фразе: «Можно там потише? Я выбираю!».
Скорая приехала через шесть минут. Врачи вбежали в дом, увидели меня, увидели ребёнка, увидели Кирилла с пивом, и один из фельдшеров так на него посмотрел, что даже Кирилл замолчал. Нас увезли. Меня — на каталке. Миру — в специальном боксе для недоношенных. Матвея забрала соседка, тётя Люда, которая услышала сирену и прибежала. Она потом рассказывала, что Кирилл так и остался сидеть в гостиной, а его друзья потихоньку разошлись, никому не глядя в глаза.
В роддоме мне сказали, что Мира родилась на 36-й неделе, с весом 2400. Для её срока — мало, но она боролась. Её положили в кювез, подключили к датчикам. Врач-неонатолог, молодая женщина по имени Ольга Дмитриевна, сказала мне честно:
— Алина, первые минуты были критическими. Если бы вы не растирали её, если бы не ваш сын, если бы не диспетчер… Мы бы могли её потерять. Но она закричала. Значит, она хочет жить. Теперь всё будет зависеть от неё и от нас.
Я три недели жила в больнице. Три недели я почти не спала. Я сцеживала молоко, сидела у кювеза, говорила Мире: «Ты моя сильная девочка. Ты моя Мира. Ты уже победила один раз, победишь и дальше». Матвей приходил каждый день с тётей Людой. Он приносил Мире рисунки — солнышко, домик, себя с сестрёнкой за руку. Он спрашивал: «Мама, а Мира меня помнит? Она помнит, что я её полотенцем укрывал?» Я говорила: «Конечно, помнит. Она помнит, что у неё самый смелый брат на свете».
А Кирилл приходил дважды. Первый раз — на второй день, с букетом, который, как потом выяснилось, он купил в киоске у больницы по дороге. Он постоял у кювеза, сказал: «Ну, мелкая какая-то», — и ушёл, потому что у него «работа». Второй раз — через неделю, когда я попросила его привезти вещи Матвея. Он привёз пакет, поставил его у двери палаты и сказал: «Алин, ну ты чего обиделась-то? Я же не знал, что так быстро будет. Ты же сама сказала, что такси вызовешь. Я думал, у тебя ещё время есть».
Я смотрела на него и понимала, что он до сих пор не понимает. Он до сих пор думает, что дело в такси. Что дело в том, что я «обиделась». А дело было в том, что мой пятилетний сын стал акушером, спасателем и отцом в одном лице, пока его родной отец выбирал нападающего для виртуальной команды.
На третий день после выписки я подала на развод. Не в порыве злости. Спокойно. Я собрала документы, пока Мира спала в кроватке, а Матвей рисовал. Я написала заявление и отнесла его в суд сама, с коляской. Мне было страшно. Мне было страшно остаться одной с двумя детьми, один из которых — недоношенный, с маленьким весом, с необходимостью постоянного наблюдения. Но мне было страшнее остаться с мужчиной, который в самый важный момент моей жизни крикнул: «Можно потише?».
Кирилл сначала смеялся. Говорил: «Ты без меня не проживёшь. Ты же дома сидишь. Кто тебя с двумя детьми возьмёт?». Потом начал угрожать. Потом начал плакать. Потом привёл свою маму, которая сказала мне: «Алина, ты что, из-за одного драфта семью разрушаешь? Мужчинам надо отдыхать. Он же хороший отец. Он же Матвея любит». Я посмотрела на неё и сказала: «Хороший отец не сидит внизу, когда его жена рожает на полу в ванной. Хороший отец не заставляет пятилетнего сына открывать дверь скорой».
Суд дал нам время на примирение — три месяца. Кирилл эти три месяца использовал, чтобы доказать, что он изменился. Он приходил, приносил игрушки, пытался играть с Матвеем. Матвей, мой мудрый пятилетний мальчик, однажды сказал ему: «Папа, а ты больше не будешь кричать, когда мама рожает?». Кирилл покраснел и не ответил. Матвей всё помнил. Дети помнят всё.
А потом случилось то, что окончательно всё решило. Мира заболела. У неё поднялась температура, она стала вялой. Я вызвала скорую ночью, в два часа. Кирилл в этот момент был у нас — он остался ночевать, потому что «хотел помочь». Я будила его: «Кирилл, вставай, Мире плохо, надо ехать в больницу». Он пробормотал: «Вызови такси…». Я вызвала. Я поехала с Мирой одна. А наутро он спросил: «Ну что, как там?». Я поняла, что он не изменился. Он просто научился говорить «я изменился».
Мы развелись. Суд оставил детей со мной. Кирилл должен был платить алименты. Он платил их нерегулярно, но я не стала за это бороться — у меня была работа, которую я нашла ещё в больнице, когда сидела у кювеза. Я начала работать удалённо — вести соцсети для небольшого магазина детской одежды. Сначала — за копейки. Потом — больше. Потом меня позвали в крупную фирму. Я научилась. Я смогла.
Прошёл год. Мире исполнился год. Она догнала сверстников по весу. Она смеялась, ползала, потом пошла. Она называла Матвея «Матя». Она обожала его. А Матвей обожал её. Он до сих пор рассказывает всем в садике: «А я свою сестру спас. Я ей полотенце принёс. Я маме помог». Воспитательница потом мне рассказывала, что дети в группе слушали его, открыв рты, а он говорил это так спокойно, как будто это самое обычное дело — спасти сестру.
А Вера, диспетчер, которая в тот вечер была со мной на телефоне, нашла меня сама. Она позвонила в больницу, узнала, где я лежу, и пришла. Принесла Мире маленький плюшевый зайчик. Она сказала: «Алина, я работаю диспетчером двенадцать лет. Я слышала много всего. Но ваш Матвей… Я до сих пор всем своим коллегам рассказываю про мальчика, который в пять лет открыл дверь скорой и держал маму за руку. Вы вырастили героя».
Мы до сих пор общаемся с Верой. Она стала для Миры «тётей Верой». А для меня — человеком, который в самую страшную минуту не сказал «вызови такси», а сказал «мы с тобой справимся вместе».
Кирилл сейчас живёт один. Иногда он приходит к детям. Матвей с ним общается, но уже без прежнего восторга. Он один раз сказал мне: «Мама, а папа — он как ребёнок, да? Ему игрушки важнее, чем мы». Я не стала ничего говорить. Я просто обняла его. Дети сами всё понимают.
А я? Я теперь знаю, что я могу родить на полу в ванной, спасти дочь, вырастить двоих детей и начать жизнь заново. Я знаю, что я — сильная. Не потому что я хотела быть сильной. А потому что у меня не было выбора. Потому что когда мой муж сказал «вызови такси», мой сын сказал «мамочка, я здесь». И это «я здесь» оказалось важнее всех драфтов на свете.
Вчера Мире исполнилось два года. Мы праздновали дома. Был торт, шарики, и Матвей, который сам написал на открытке: «Мире — 2 года. От брата-спасателя». Мира задула свечку с моей помощью и засмеялась. И я подумала: вот она, моя Мира. Девочка, которая родилась синей и не плакала, а теперь смеётся так громко, что слышно в соседнем подъезде.
Если бы я могла вернуться в тот вечер 27 августа, я бы сделала только одно: я бы раньше позвонила в 112. Я бы не стала ждать, пока Кирилл поднимет голову от экрана. Я бы не стала просить его отвезти меня. Я бы сразу позвала тех, кто действительно приходит.
Потому что в жизни есть люди, которые говорят: «У меня драфт, вызови такси». А есть люди, которые говорят: «Я здесь. Мы справимся вместе». И очень важно — вовремя понять, кто из них рядом с тобой по-настоящему.
Мира сейчас спит в своей кроватке. Матвей спит в соседней комнате. А я сижу на кухне, пью чай и пишу эту историю. Не для того, чтобы кого-то обвинить. А для того, чтобы каждая женщина, которая сейчас читает это и думает: «А вдруг и со мной так будет?», знала: вы не одна. Рядом обязательно найдётся свой Матвей, своя Вера, свой человек, который скажет: «Мы справимся вместе». И вы справитесь. Даже если сначала вам будет казаться, что вы лежите одна на полу в ванной, а внизу кто-то кричит: «Можно потише? Я выбираю!».
Вы — сильнее, чем вам кажется. И ваша дочь, которая родилась синей и не плакала, однажды будет смеяться так, что вы забудете тот страшный вечер. Не полностью. Но почти.
А Кирилл? Пусть у него будет его драфт. У меня — мои дети. И это — самая важная команда, которую я когда-либо собирала.
