Муж предложил отправить мою родную мать

Муж предложил отправить мою родную мать жить к сестре, чтобы заселить чужих друзей. В ту же минуту я собрала его чемодан.

— Твоей матери всё равно где спать, а моим друзьям деваться некуда!

Эдуард с грохотом швырнул ключи на тумбочку. Звякнуло так, что в серванте подпрыгнули рюмки.

— Короче, Аль, давай по-взрослому решим. Без твоих бабских соплей.

Альбина молча стояла в прихожей. Только что с смены, двенадцать часов на ногах в окошке приема платежей, где каждый второй хамит. В сумке — батон, полпалки колбасы и квитанции за свет. Ноги гудят, в голове шумит. А тут это.

Она сняла пальто, аккуратно повесила. Стянула сапоги. Прошла на кухню, поставила чайник.

— Если ты про кран, то дядя Гриша с шестого обещал посмотреть, — спокойно сказала она. — Сказал, прокладку надо сменить.

— Да какой кран, Альбина! Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? У Богдана жопа! Хозяйка выгнала! Замок поменяла, вещи в пакеты покидала, на лестницу выставила! Человеку спать негде!

— Сочувствую Богдану, — Альбина достала чашку. — Пусть у брата в общаге переночует. Или комнату снимет посуточно.

Эдуард зашел за ней в кухню, встал в дверях, растопырился, чтобы не пройти.

— На какие шиши он снимет? У него инструмент в ломбарде! Профиль подорожал, заказы встали, бабла ноль! Это мой кореш, со школы! Я пацанов своих не бросаю! Ты понимаешь или нет?

Альбина оперлась о стол.

— И что ты предлагаешь? Денег у нас нет. Я маме на таблетки в прошлом месяце занимала у Янки.

Эдуард тут же сменил тон. Стал вкрадчивым, почти ласковым. Этот тон Альбина знала наизусть — перед каждой пакостью он так говорил.

— А деньги и не нужны. Места у нас хватит. Пустим Бодю на пару месяцев. Он тихий, не бухает почти. На диване в зале ляжет. Перекантуется, оттолкнется, уйдет.

Альбина медленно повернулась.

— Эдик, ты в своем уме? У нас двушка. В одной комнате мы. В другой — мама. Она после инсульта, ей вставать тяжело. Ты куда мужика чужого собрался класть? К нам в спальню?

— Да про это и говорю! — обрадовался Эдик, решив, что она соглашается думать.

— Короче, слушай, идея вообще огонь. Твоей матери тут плохо! Четвертый этаж, лифта нет, в магазин не сходить, задыхается. А у Янки в поселке — красота! Первый этаж, огородик под окном, воздух, тишина, внуки рядом бегают. Ей там веселее будет! Отвезем Лидию Семеновну к Яне на лето, а?

В маленькой комнате скрипнула кровать. Потом раздалось знакомое — пшик-пшик — мать мерила давление.

Альбина сделала тише газ под чайником.

— Эдик, ты вообще головой думаешь? У Яны однушка, 32 квадрата! У нее муж на литейке сутками, двое пацанов по пять лет, они на головах ходят! Куда ей еще лежачего человека? На балкон?

— Да на надувной матрас кинет! — рявкнул Эдуард, сбрасывая маску. — В тесноте да не в обиде! Зато не одна, при деле будет! А мы тут с Бодей поднимемся! Он инструмент выкупит, шабашки пойдут, нам отстегнет! Твоей матери один хрен где лежать, а моим кентам реально некуда деваться!

В этот момент на пороге кухни появилась Лидия Семеновна.

Маленькая, сгорбленная, в старой вязаной кофте, в руке — тонометр. На тонких ногах — тапки с задниками. Глаза виноватые-виноватые.

— Алечка, — прошептала она. — Вы не ругайтесь из-за меня, детки. Я поеду, я к Яночке поеду. Я там в уголочке, на кухоньке лягу, мешать не буду. Только не ссорьтесь, миленькие.

Эдуард аж расцвел.

— Вот! Слышала? Сама мать понимает! Человек поживший, мудрый! Не то что ты! Завтра газель у Коляна возьму, соберем ее манатки и отвезем!

Альбина подошла к матери, обняла за плечи, отвела в комнату.

— Мамочка, ложись. Никуда ты не поедешь. Слышишь? Никуда. Это твой дом. Лежи, отдыхай.

Она укрыла мать пледом, закрыла дверь. Вернулась. Внутри все дрожало. Не от обиды — от ледяной, чистой ярости, которая копилась семь лет.

Семь лет она терпела его «понятия». Его «пацаны важнее баб». Его вечные долги, его «я вложился» — поклеил обои криво, сколотил антресоль, которая через месяц рухнула. Семь лет она пахала, а он «искал себя», менял работы, пил с друзьями.

Она зашла в спальню, распахнула шкаф.

Эдик стоял в дверях, ковыряя спичкой в зубах.

— Ты че там роешься? Ужин будет?

Альбина молча достала с антресоли большой клетчатый баул. Тот самый, с которым он к ней переехал. Расстегнула молнию — она заела, рванула сильнее.

И начала кидать туда его вещи.

Рабочую куртку с надписью «ОКНА ПВХ», две пары джинсов, три свитера, растянутые футболки, трусы, носки комом. Зимние ботинки, которые он так и не почистил с весны. Бритву, дезодорант, зарядку от телефона.

— Ты че творишь, дура?! — спичка выпала, он побагровел. — Ты совсем с катушек слетела?!

Альбина застегнула баул, встала на него коленом, чтобы закрыть.

— Собирайся.

— Че?

— Чемодан собрала. Твоей матери все равно где спать, помнишь? Вот и тебе все равно где спать. Езжай к Богдану. Снимите вместе угол, дуйте матрас на двоих. Будете друг друга спасать. По-братски.

Эдик опешил. Потом попытался задавить авторитетом.

— Ты на кого голос подняла?! Ты на чьи бабки живешь?! Да ты без меня через неделю взвоешь! Кто тебе кран починит? Кто проводку сделает? Баба без мужика — ноль!

Альбина взяла баул за ручку — тяжелый, зараза — и поволокла в прихожую. Открыла входную дверь настежь. Выставила баул на площадку, где пахло кошками и сыростью.

— Проводку дядя Гриша за пачку чая сделает. Кран Янин муж за спасибо починит. А тебя тут больше не будет. Все, Эдик. Хватит. Я семь лет была терпилой. Больше не буду.

— Ты че, выгоняешь меня?! — заорал он, но уже тише, потому что на площадку выглянула соседка баба Зина. — Я тут семь лет жил! Я тут обои клеил! Я антресоль делал! Это и моя хата тоже!

— Это квартира моей мамы, — громко, чтобы слышала баба Зина, сказала Альбина. — Моя мама ее на меня переписала. А ты тут прописан был временно, и я тебя выпишу завтра же. Обувайся.

Эдик понял, что сейчас будет позор на весь подъезд. А позора он боялся больше всего. Авторитет «первого пацана» на районе дороже всего.

Он всунул ноги в стоптанные кроссовки, накинул ветровку, схватил баул.

— Пожалеешь! — прошипел он уже с лестницы. — Сама приползешь! Когда трубы рванет, когда замок заклинит! На коленях приползешь! А я еще подумаю, брать ли тебя обратно!

— Не приползу, — сказала Альбина и захлопнула дверь. Щелкнула новым замком — два оборота. Замок она, кстати, поменяла еще две недели назад, после того как он потерял ключи по пьяни.

Стало тихо. Только чайник шумел. Из комнаты выглянула мама.

— Алечка, а Эдик где?

— Уехал к другу, мам. Поживет у друга. А мы с тобой будем жить вдвоем. Тебе чай с малиной сделать?

И они стали жить вдвоем.

Сначала было страшно. Правда. Ночью, когда слышала шаги на лестнице, вздрагивала. Когда капал кран — думала, кого звать.

Но оказалось — мир не рухнул. Дядя Гриша пришел, починил кран за шоколадку. Янин муж Сережа пришел, посмотрел проводку, сказал — все нормально, еще сто лет простоит. Соседка баба Зина стала заходить, приносить то пирожки, то рассаду.

Альбина стала спать спокойно. Мама перестала вздрагивать от каждого громкого голоса. Она даже поправилась немного, щеки порозовели. Стали вместе смотреть сериалы, вместе лепить пельмени.

А Эдик…

Через месяц он позвонил. Альбина как раз шла с работы, несла яблоки.

— Ну че, остыла? — голос хриплый, на заднем плане — мат, грохот, гудит что-то.

— Чего тебе, Эдик?

— Короче, мы с Бодей в вагончике на стройке живем. Холодно, жрать нечего, обогреватель сдох. Я че звоню — я готов забыть обиды. Я мужик отходчивый. Завтра вернусь. Тёщу не трону, пусть сидит. Но Бодя с нами пару недель поживет, ему инструмент выкупить надо. Свари че-нить пожрать к вечеру, погуще.

Альбина остановилась у подъезда. Посмотрела на свои окна — там горел теплый свет, мама, наверное, уже поставила чайник.

— Эдик, — сказала она спокойно. — Ты че-то попутал.

— Че?

— Ключи, говорю, Богдану отдай. Пусть ими консервы открывает. Замок я поменяла еще месяц назад. Квартира моя. И мамина. А ты живи где хочешь. Хоть в вагончике, хоть на вокзале. Вы с Бодей — отличная пара, вы друг друга стоите.

И нажала отбой.

И знаете, что самое главное? Через полгода сестра Яна позвонила и сказала: «Алька, а мамка у тебя расцвела! Я к вам приехала — а она улыбается! Давно такой не видела!»

А Эдик так и остался в вагончике. Потом его и оттуда выгнали. Богдан, кстати, тоже его кинул — не отдал долг за инструмент.

Потому что когда ты говоришь женщине: «Твоей матери все равно где спать», надо быть готовым, что в ту же минуту тебе покажут, где теперь будешь спать ты.

И это будет не ее дом.