Ночь. Иван с хозяйством до колен засадил

*Ночь. Иван с хозяйством до колен засадил жене соседки и шепчет ей на ухо: — Зинка, ты только не кричи, а то моя услышит. Зина молча терпит, крепко сжав губы. И тут вдруг…*

…в сарае включился свет.

Ночь в деревне Большие Лопухи была глухая, августовская, такая темная, что хоть глаз выколи. Только цикады трещали и где-то далеко лаяла собака бабы Нюры.

Иван стоял посреди огорода соседки Зинаиды, по колено в ботве. Хозяйство у него действительно было до колен — два огромных мешка картошки, которую он с обеда копал на своем участке, а теперь, как честный сосед, решил помочь и Зинке. У Зинки муж второй год на вахте в Сургуте, а картошку копать надо. Своя-то баба, Марфа, спит уже, а Зинка попросила.

— Иван, ну куда ты столько сажаешь-то? — шептала Зина, стоя рядом в галошах и телогрейке. — Тебе жена твоя, Марфа, голову оторвет. Она ж думает, что ты спишь.

— Да я ж по-соседски, Зин! — шепчет Иван ей на ухо, таща третий мешок. — Ты только не кричи, а то моя услышит. Она ж как услышит, что я ночью чужой бабе огород засаживаю, так сразу скандал. Она у меня ревнивая, как сто чертей. Ей что картошка, что… в общем, ты молчи, терпи.

Зина молча терпела, крепко сжав губы. Потому что мешок весил 40 кило, а Иван, дурак, поставил его ей прямо на ногу. Терпела из последних сил, чтобы не взвыть матом на всю деревню.

— Ваня, ты мне ногу отдавил! — прошипела она наконец.

— Тсс! — Иван прижал палец к губам. — Тихо ты!

И тут вдруг в сарае у Ивана, через два забора, зажегся свет. Яркий, желтый. И в дверях сарая появилась фигура в ночнушке и с кочергой в руке. Это была Марфа.

Марфа Петровна не спала. Она вообще никогда крепко не спала в августе, когда у мужиков в деревне начинается “помощь соседкам”. Она лежала и слушала. Сначала слушала, как скрипнула калитка. Потом как кто-то шуршит в картошке. Потом как шепчутся.

Она встала, надела валенки на босу ногу, взяла кочергу — не для драки, а для храбрости — и пошла в сарай, где у нее был стратегический наблюдательный пункт. Оттуда был виден и свой огород, и огород Зинки.

И увидела картину: ночь, ее муж Иван, согнувшись под мешком картошки, шепчет что-то на ухо соседке Зинке в кустах картошки. А та стоит, губы сжала, терпит.

У Марфы в голове сложился пазл. Мгновенно. Как у всех ревнивых жен в два часа ночи.

— Ах ты ж кобель старый! — заорала Марфа так, что цикады замолчали. Собака бабы Нюры перестала лаять и прислушалась.

Иван вздрогнул и уронил мешок. Мешок лопнул. Картошка покатилась по всему огороду Зинки, как бильярдные шары.

— Марфа! Ты не так всё поняла! — закричал Иван, поднимая руки. — Я тут… я тут хозяйством занимаюсь! Помогаю!

— Знаю я, каким ты хозяйством тут до колен засаживаешь! — Марфа уже шла через межу, размахивая кочергой. Валенки чавкали по грязи. — Зинка! А ты-то! Я тебя как сестру! А ты моего мужика среди ночи в ботву затащила!

Зина, которая наконец освободила ногу из-под мешка, тоже завелась.

— Марфа, ты дура что ли?! — крикнула она, забыв про шепот. — Твой дурак мне ногу отдавил мешком! Каким хозяйством?! Картошкой! Он мне картошку помогает копать! Потому что мой-то в Сургуте!

— Картошку?! — Марфа остановилась. — Ночью?! Картошку втихаря сажают? Картошку копают днем!

— Так днем ты ж его не отпускаешь! — не выдержала Зина. — “Ваня, забор почини! Ваня, крышу покрой! Ваня, свиней покорми!” Когда ему мне помочь? Я его три дня прошу!

И тут на крик начали зажигаться окна по всей улице. Первым выглянул дед Митрич, потом баба Нюра, потом участковый Пал Палыч, который жил через дом и всегда спал чутко.

— Что тут у вас? Опять самогон делите? — спросил Пал Палыч, выходя в трусах и фуражке.

За пять минут на меже между огородами Ивана и Зинки собрался целый сельсовет. Марфа с кочергой, Иван с картошкой в руках, Зина в телогрейке и галошах, дед Митрич с фонариком, баба Нюра с семечками.

— Рассказывайте, — сказал Пал Палыч строго.

Иван, красный как помидор, начал объяснять.

— Значит, дело было так. Я сегодня свою картошку выкопал. Тридцать мешков. До колен, вот, хозяйство. Ну и Зинка подходит днем: Ваня, помоги, одной тяжело. Я говорю — приду ночью, чтоб Марфа не видела, а то она ревнует. Ну я и пришел. Засадил ей… то есть, посадил… тьфу, помог выкопать! И говорю ей: Зинка, ты только не кричи, а то моя услышит. А она терпит, потому что я ей на ногу наступил!

Все молчали.

Потом баба Нюра как прыснет. Потом дед Митрич как захохочет. Потом Пал Палыч не выдержал и тоже заржал.

— Ваня, — сквозь смех сказал участковый, — ты б хоть формулировочки выбирал! “С хозяйством до колен засадил жене соседки”! Да я чуть рапорт не начал писать!

Марфа стояла с кочергой и тоже начала понимать, насколько двусмысленно все это звучало со стороны. Она посмотрела на мешки с картошкой, на перепуганного Ивана, на злую Зину, у которой на ноге уже наливался синяк, и ей стало стыдно.

— Ой, Зин, прости, — пробормотала она, опуская кочергу. — Я ж со сна… подумала…

— Да что ты подумала, Марфуша, — Зина махнула рукой. — Что я на твоего Ваню позарюсь? Да кому он нужен, кроме тебя? Он вон, картошку три часа копает и уже задыхается. Какой из него…

— Эй! — возмутился Иван. — Я между прочим еще ого-го!

— Ого-го он, — фыркнула Марфа, но уже без злости. — Картошку до колен донести не может, ого-го.

И тут случилось неожиданное. Дед Митрич посветил фонариком на рассыпанную картошку и говорит:

— А картошечка-то у Зинки крупная! Смотри, какая! С кулак! Ваня, ты где такую рассаду брал?

— Так это ж моя! — гордо сказал Иван. — Сорт “Гала”! Я ж в том году в районе брал элитную! Вот, Зинке отсыпал, засадил ей весь огород весной. Говорю — будет урожай!

И правда, картошка у Зинки в этом году уродилась на славу, в отличие от прошлого года, когда у нее одна мелочь была.

Марфа посмотрела на картошку, потом на мужа, потом на Зину.

— Так ты весной ей картошку сажал? Элитную?

— Ну да, — буркнул Иван. — А что? Соседке помочь нельзя?

Марфа вдруг всхлипнула. Кочергу бросила.

— Ваня, а мне ты почему такую не посадил? У нас-то в этом году одна гороховая мелочь! Я ж тебя просила!

— Так ты ж сказала — сажай что есть, нечего деньги тратить на элитную! — вспомнил Иван.

Все опять замолчали. Потом баба Нюра сказала мудро:

— Вот что, бабы. Мужика надо хвалить, а не кочергой гонять. А то он и будет по ночам чужую картошку сажать.

Пал Палыч махнул рукой:

— Так, граждане, расходимся. Никакого состава преступления нет. Есть состав картошки. Марфа, забирай своего Ваню. Зина, ногу подорожником приложи. А ты, Ваня, в следующий раз днем приходи и с женой. Чтоб без шепотов.

Народ начал расходиться, посмеиваясь.

Иван и Марфа пошли домой, таща по мешку картошки. Зина пошла к себе, прихрамывая.

Дома, на кухне, Марфа налила Ивану чаю и села напротив.

— Вань, — сказала она тихо. — Ты прости меня. Я дура ревнивая.

— Да ладно, — буркнул Иван, оттаивая. — Я тоже дурак. Надо было днем прийти.

— Не, ты не дурак. Ты добрый. Просто говоришь как-то… — Марфа не нашла слово. — Как в анекдоте. “С хозяйством до колен засадил”. Я ж чуть инфаркт не получила.

Иван засмеялся.

— А Зинка-то как губы сжала! Я думал, она меня сейчас укусит!

Они посмеялись. Потом Марфа встала и достала из погреба свою мелкую картошку.

— Слушай, Вань, а давай на следующий год тоже эту твою “Галу” посадим? Вместе? Чтоб у нас тоже до колен было хозяйство?

— Давай, — сказал Иван и обнял жену. — Только днем. И чтоб без шепотов. И чтоб ты не кричала.

А наутро вся деревня Большие Лопухи уже знала историю про то, как Иван ночью с хозяйством до колен засаживал соседке, а его жена с кочергой ловила. И каждый пересказывал по-своему, добавляя деталей, так что к вечеру история превратилась в легенду, где Иван засадил уже три огорода и два поля.

Зина потом неделю ходила с синяком на ноге, но с самой крупной картошкой в деревне. И когда ее спрашивали, откуда такая картошка, она гордо говорила:

— А это мне Ваня засадил. Ночью. С хозяйством до колен. Но вы не так подумайте — картошкой.

И все смеялись, и никто уже не шептался по ночам.