2. Меня выгнали из дома в день похорон.

*Меня выгнали из дома в день похорон моего мужа. Но через три недели позвонил нотариус.*

Моя свекровь всегда меня ненавидела.

С первого дня. С того момента, как Кирилл привел меня знакомиться в их трехкомнатный дом в центре Краснодара. Я помню, как стояла с тортом в руках, в своем единственном хорошем платье с Wildberries за 1800 рублей, а она смотрела на меня сверху вниз и даже не улыбнулась.

— Мам, это Лена, — сказал Кирилл.

— Вижу, — ответила она. — Ну, проходите.

Потом, уже на кухне, когда я вышла в туалет, я услышала, как она говорит ему вполголоса: “Охотница. Ты посмотри на нее. Провинциалка без роду без племени. Ей нужна твоя квартира и твоя машина. Не будь дураком, Кирюша”.

Кирилл тогда промолчал. Он всегда молчал, когда дело касалось мамы.

Валентина Григорьевна была женщиной властной. Директор школы на пенсии, привыкшая, что все ей подчиняются. У нее было трое детей — Кирилл, младший и единственный сын, и две старшие дочери, Оксана и Юля. Дочерей она обожала. А сына — контролировала. Каждый его шаг, каждую его девушку. И я в её картину мира не вписывалась никак. Я была из станицы, из простой семьи, работала медсестрой в поликлинике. У меня не было ни квартиры, ни связей, ни богатых родителей.

Мы с Кириллом поженились вопреки ей. Скромно, без её денег. Жили в его однушке, которую он купил до брака в ипотеку. Я любила его безумно. Он был добрым, мягким, немного безвольным, но очень честным. Он много работал, я тоже. Мы выплачивали ипотеку, мечтали о ребенке.

А потом, через три года брака, Кириллу поставили диагноз. БАС. Боковой амиотрофический склероз. Редкая, страшная болезнь. Сначала он стал хромать. Потом у него стала отниматься рука. Потом — вторая. Врачи сказали — от года до трех лет. И это будет только хуже.

Я помню, как я позвонила Валентине Григорьевне в тот день. Я рыдала в трубку.

— Валентина Григорьевна, у Кирюши… у него БАС…

Она помолчала.

— Ой, Лен, ну что ты мне звонишь? Что я могу сделать? У меня давление. Вы молодые, вы и разбирайтесь. — И повесила трубку.

Она исчезла. Просто исчезла. Не приезжала. Не звонила. Когда я писала ей, что Кириллу нужен дорогой матрас от пролежней, она отвечала: “У меня нет денег”. Когда я просила помочь посидеть с ним хоть час, чтобы я могла сходить в аптеку, она писала: “Я на даче”. Её дочери, Оксана и Юля, тоже исчезли. Оксана один раз написала: “Лен, держись, нам очень жаль, но у нас дети, ипотека”.

И я осталась одна.

Два года. Два года я мыла его. Кормила с ложечки. Переодевала. День и ночь. Он уже не мог говорить, только моргал. Я научилась понимать его по глазам. Я ставила ему катетер, делала клизмы, обрабатывала пролежни, хотя у самой руки тряслись от усталости. Я уволилась с работы. Мы жили на его пенсию по инвалидности и на мои сбережения, которые таяли. Я похудела на 12 килограммов. Спала по 3 часа, сидя на стуле рядом с его кроватью, держа его за руку.

За эти два года Валентина Григорьевна приехала один раз. За 10 минут. Постояла в дверях, поморщилась от запаха лекарств и сказала: “Ой, как у вас тут… душно. Ну ты давай, лечи его”. И ушла.

Кирилл всё понимал. В его глазах, когда она уходила, стояли слезы. Он моргал мне: “Прости”. А я гладила его по голове и говорила: “Тсс, я рядом. Я всегда буду рядом”.

Он умер во вторник, в 4:17 утра. Тихо. У меня на руках. Я держала его, пока он не перестал дышать. А потом выла на всю квартиру, одна.

На похороны они вернулись. Все трое. Валентина Григорьевна, Оксана и Юля. В черных платьях, с черными платками, с видом скорбящих королев. Они сидели в первом ряду, принимали соболезнования. Люди подходили ко мне, а она перехватывала их и говорила: “Спасибо, спасибо, мы держимся. Сын был моей жизнью”.

На поминках, в той самой однушке, где два года пахло болезнью и лекарствами, где я не спала ночами, она подошла ко мне на кухне. Налила себе водки, выпила и холодно, глядя мне прямо в глаза, сказала:

— Ну что, Леночка. Ты свои маленькие деньги получала два года. Пенсию его получала, да? На карточку тебе капало. А теперь — всё. Убирайся из этого дома.

Я опешила.

— Что?

— Что слышала. Квартира эта была куплена до брака. Моим сыном. Значит, моим сыном. Наследство получаю я и его сестры. Ты здесь никто. Охотница. Я же говорила Кирюше, что так и будет. Ты два года тут жила на всём готовом, а теперь — давай. У тебя три дня, чтобы собрать вещи.

Оксана и Юля стояли за её спиной и кивали. Одна из них добавила:

— По закону тебе ничего не положено. Не будем судиться, просто уйди по-хорошему.

У меня не было сил спорить. У меня не было сил даже плакать. Я была пустая.

Она получила всё наследство. Нотариус, к которому мы пошли, показал мне старое завещание Кирилла, которое он написал 5 лет назад, до нашей свадьбы, когда покупал квартиру. Там было написано: “Всё своё имущество завещаю своей матери, Валентине Григорьевне”. Тогда он так сделал, потому что мама настояла.

Я молча собрала вещи. Один чемодан. Мои платья, фотографии Кирилла, его футболку, которая всё ещё пахла им. И ушла к своей подруге в общежитие, на раскладушку в комнату на 9 квадратных метров.

Я думала, это конец. Что справедливости нет.

Через три недели мне позвонил нотариус и сказал, что мой муж… оставил для меня кое-что ещё. И что мне нужно срочно приехать.

Я приехала в контору, дрожа. Там уже сидела Валентина Григорьевна с дочерьми, все трое — довольные, с сумками, как будто уже делили деньги от продажи моей квартиры. Нотариус, пожилой мужчина в очках, посмотрел на меня и сказал:

— Елена Викторовна, присядьте. Валентина Григорьевна, я пригласил вас тоже, потому что касается всех. Дело в том, что три недели назад ко мне пришло письмо. Заказное. От вашего мужа. Кирилла Андреевича.

Валентина Григорьевна фыркнула:

— Что еще? Он умер.

— Да. Но письмо он отправил за 4 месяца до смерти. И попросил вскрыть его только после его смерти, через три недели после оглашения первого завещания. Это его воля.

Нотариус вскрыл конверт. Там было три вещи: флешка, второй документ — завещание, и три письма, подписанных от руки: “Маме”, “Оксане и Юле”, “Лене”.

— Второе завещание, — сказал нотариус, — было составлено 11 марта этого года, в хосписе №3, в присутствии главного врача и дежурной медсестры, которые являются свидетелями. Оно заверено. По закону, последнее завещание отменяет все предыдущие.

Он вставил флешку в ноутбук и включил видео.

На экране появился Кирилл. Худой, изможденный, в инвалидном кресле, но с ясным взглядом. Говорил он с помощью аппарата — электронного голоса, который озвучивал текст, который он набирал глазами на специальной клавиатуре. Я знала этот аппарат. Я сама его для него выбивала.

— Привет, мам. Привет, Оксана, Юля. И привет, моя любимая Леночка. Если вы смотрите это видео, значит, меня уже нет. Мам, я знаю, что ты сейчас, наверное, уже выгнала Лену из дома. Потому что я тебя знаю. Ты всегда так делала. Ты выгнала папу, когда он заболел. Ты помнишь? Ты сказала, что не хочешь жить с инвалидом. Папа умер у тети Зины. Я тогда был маленький, но я помню. И ты хотела сделать то же самое с Леной.

Валентина Григорьевна побледнела.

— Так вот, мам. Я всё видел. Два года я видел, как Лена не спала, как она мыла меня, как она плакала в ванной, чтобы я не слышал. А ты даже не позвонила. Ни разу. Мои сестры — тоже. Вы исчезли.

Я пишу это новое завещание, потому что хочу, чтобы было по справедливости.

Квартира — моя, да, купленная до брака. Но последние три года ипотеку за неё платили мы с Леной вдвоём. Из её зарплаты медсестры и моей. У меня есть все чеки. Я их сохранил. И по закону, половина квартиры — её, совместно нажитое.

Но я завещаю ей не половину. Я завещаю ей всё. Всю квартиру. Все деньги с моего счета — там 1 миллион 740 тысяч, это страховка, которую я получил, когда мне поставили диагноз, я её не трогал, я копил для Лены.

А вам, мама, Оксана и Юля, я оставляю по 1 рублю. Чтобы вы не могли оспорить завещание по закону, как будто я вас забыл. Я вас не забыл. Я вас простил.

И ещё. Лена. Прости меня за маму. И спасибо тебе. За каждый день. Ты — не охотница за деньгами. Ты — единственная, кто охотился за моей жизнью, пока все охотились за моей квартирой. Я тебя люблю.

Видео закончилось.

В кабинете была гробовая тишина. Нотариус молча отдал мне бумаги. Второе завещание. И письмо для меня.

Я открыла его дрожащими руками. Там было написано его кривым почерком, который он набирал глазами, а распечатал аппарат:

_Леночка, моя хорошая. Купи себе красивое платье. Не с Вайлдберриз за 1800. А дорогое. Ты его заслужила. И поезжай на море. Ты два года не видела моря. А квартиру — продай, если хочешь. Или живи. Это твой дом. Ты его вымыла своими руками. Прости, что оставляю тебя одну. Твой Кирюша._

Я сидела и плакала. Громко, не стесняясь.

А Валентина Григорьевна встала. Её трясло.

— Это… это подделка! Он был не в себе! Она его заставила! Эта…

Нотариус холодно посмотрел на неё:

— Валентина Григорьевна, у меня есть заключение психиатра из хосписа, что ваш сын был в полном сознании. И два свидетеля — главврач и медсестра. И видео. Если хотите — оспаривайте в суде. Но я вам как юрист не советую. Вы проиграете и оплатите все издержки.

Они ушли. Хлопнув дверью.

А через месяц я продала ту однушку. Я не могла там жить — слишком много боли в стенах. Я купила маленькую квартирку в другом районе, светлую, с балконом. На оставшиеся деньги от страховки я открыла кабинет патронажной помощи для семей с лежачими больными — то, о чём мечтала, пока ухаживала за Кириллом. Бесплатно учу родственников, как правильно мыть, кормить, не сойти с ума.

А дорогое платье я всё-таки купила. Красное. За 12 тысяч. И поехала в нём на море. Одна. И там, на берегу, развеяла горсть пепла — Кирилл просил развеять его над морем, а не хоронить рядом с матерью.

Свекровь мне больше не звонила. Никогда.

Иногда справедливость приходит не в день похорон. А через три недели. В заказном письме с флешкой.