Пётр изменял жене и думал: попросит прощения

Пётр изменял жене и думал: попросит прощения — она простит.

Петька вёл служебную «Ниву» и ловил кайф. Ещё бы: он возил самого Василия Сергеевича, главу поселения. Это тебе не силос на тракторе по полям развозить. В районной администрации его все знали, в сельсовете здоровались за руку, а деревенские девки, когда он проезжал по центральной улице, точно оборачивались.

Глянет в зеркало — а там мужик хоть куда: рослый, крепкий, рубашка всегда свежая, выглаженная. Жениться он не торопился. Зачем самому себе ярмо на шею? Девок вокруг хватало, живи да радуйся.

— Петька, пора бы уже угомониться, — говорила ему баба Груня, разливая чай с чабрецом по кружкам.

— Двадцать пять лет, а ты всё как бабочка летаешь. При должности, при деньгах, а дома ни одной хозяйки.

— Бабуль, ещё успею в кабалу попасть, — отмахивался Петька, хрустя сушкой. — Мне и так нормально. Девчонок полно, а я холостой.

— Девчонок у тебя — одни пустышки. Накрасится и всё, — ворчала баба Груня, постукивая клюкой.

— Тебе нужна жена серьёзная, чтобы дом держала, а не только на танцах задом крутила. Возьми хоть Варю, нашу новую ветврача. Чем не вариант? Образованная, институт закончила, в районе её уважают. Я с ней говорила — скромная, вежливая. Женишься на такой — будешь как за каменной стеной. Не позорь меня, сходи к ней вечером, в гости зайди.

Спорить с бабой Груней Петька не стал. Её в деревне даже сам глава побаивался: строгая, но по справедливости. Тем же вечером он поплёлся к ветучастку.
Ветучасток стоял на краю деревни, рядом с пустырём. Окна светились. Петька потоптался у калитки, поправил рубаху и постучал.
Дверь открыла она. Варя. Невысокая, в простом халате, волосы в косу заплетены. Без макияжа. Глаза серые, спокойные.
— Добрый вечер, — сказал Петька и тут же почувствовал себя неловко. — Баба Груня велела зайти. Проведать.
Варя улыбнулась. Не кокетливо, а по-доброму.
— Проходите, Пётр. Чай будете? Я как раз заварила.
На столе лежали учебники, тетради, стояла баночка с карандашами. Пахло йодом и ромашкой.
Пили чай. Говорили о разном. О коровах, о прививках, о том, что в этом году дождей мало. Варя отвечала толково, без жеманства. Не стреляла глазами, не хихикала.
Петька ушёл от неё через час и всю дорогу до дома думал. Странно. Обычно с девками он через десять минут уже знал, чем вечер закончится. А тут сидел, чай пил и уходить не хотел.
Баба Груня наутро спросила:
— Ну что?
— Нормальная девка, — буркнул Петька. — Умная.
— Вот и хорошо, — кивнула старуха. — Не упусти.

Он не упустил.
Стали встречаться. Он подвозил её после вызовов на «Ниве». Она ездила по деревням, лечила скотину, а он ждал в машине, читал газету. Иногда заходил в хлев вместе с ней. Смотрел, как она уверенно щупает корове вымя, как разговаривает с бабками. Без брезгливости. Без понтов.
Через полгода сыграли свадьбу. Скромно. В сельсовете. Баба Груня плакала и говорила:
— Слава богу, остепенился оболтус.
Василий Сергеевич подарил молодым холодильник.
Поселились в доме бабы Груни. Старуха к тому времени померла. Оставила Петьке дом и наказ: «Береги Варю. Она золото».

Первые два года жили хорошо.
Варя работала на двух участках. Приходила поздно, уставшая. Петька встречал с ужином. Он тоже мотался с главой по району, но к восьми вечера был дома.
Денег хватало. Купили телевизор, стиральную машинку. Варя забеременела. Родила сына. Назвали Артёмом.
Петька гордился. На работе его ставили в пример: «Смотрите, Пётр как. И при должности, и семьянин».

А потом что-то пошло не так.
Сначала по мелочи. Задержки на работе. «Василий Сергеевич попросил задержаться, отчёт везли». Потом телефон стал молчать. «Связь плохая в районе». Потом запах чужих духов. Слабый, но Петька его чуял.
Варя молчала. Она всегда была молчаливая. Если что не так — в себе держала. Только худела. И глаза стали другие. Не серые, а тусклые.
Петька гнал от себя мысли. Он же Петька. Водитель при начальстве. Девки сами на шею вешаются, когда он по району ездит. Один раз и правда сорвался. В райцентре, в гостинице. Буфетчица. Смеялась, подмигивала. Он и не устоял.
Приехал домой, выпил, лёг спать. Утром проснулся — стыдно. Но подумал: «Да ладно. Все мужики так. Попрошу прощения — Варя простит. Она же такая. Тихая».

Не просила.
Прошло полгода. Он снова. Уже не буфетчица. Секретарша в администрации. Молодая, наглая. Звала его «Петь». Писала записки и клала в бардачок «Нивы».
Варя нашла одну. Прочитала. Ничего не сказала. Только ночью, когда он пришёл, спросила:
— Петь, у тебя кто-то есть?
Он наврал. Уверенно. Глядя в глаза.
— Ты что, Варечка. С чего взяла? Работа. Устал.
Она кивнула. И ушла в детскую к Артёму.

А он вошёл во вкус.
Раз простил, значит и второй раз простит. Раз не кричит, не скандалит, значит можно.
Стал аккуратнее. Деньги домой носил. Игрушки Артёму. Продукты. Цветы по праздникам. Думал — этим и закроет.
На работе его уважали ещё больше. Повысили. Теперь он не просто возил главу, а ещё и заявки подписывал, бензин списывал. При деньгах.
Дома всё держалось на Варе. Она и огород, и стирка, и сын. Приходила с работы и сразу к плите.
Однажды Петька пришёл пьяный. Поздно. В три часа ночи.
Варя сидела на кухне. Штопая.
— Ты где шлялся? — спросила тихо.
— На работе, — ответил он и икнул. — Совещание было.
— Какое совещание в три часа ночи?
— А такое. Иди спи.
Она посмотрела на него. Долго.
— Петь, если ты гуляешь — уходи. Не ври мне в лицо.
Он разозлился.
— Ты мне указывать будешь? Я деньги в дом приношу. Я мужик. Хочу — гуляю. Не нравится — чемодан и на выход.
Варя ничего не ответила. Ушла в спальню.

Он думал, она испугалась. Что не уйдёт. Куда она с ребёнком?
И продолжал. Уже в открытую. В райцентре его видели с секретаршей в кафе. Бабы в деревне судачили.
— Смотрите, Петька-то. Женился на хорошей, а сам кобелирует.
До Вари дошло. Подруги сказали.
Она пришла к нему на работу. В обед. Стояла у «Нивы».
Он вышел, увидел её и стушевался.
— Ты чего здесь?
— Поговорить надо.
Сели в машину.
— Петь, я всё знаю, — сказала она. — Давай честно. Или мы живём как семья. Или расходимся. Третьего не дано.
Петька пожал плечами.
— Ты чего, Варечка. Придумала себе. Нет никого.
— Врёшь, — сказала она. И впервые голос у неё дрогнул. — Я чувствую.
— Ну и дура, — бросил он. Хлопнул дверью и ушёл в кабинет.

Думал, она опять промолчит. Переживёт.
А она не промолчала.
Через неделю подала на развод.
Петька сначала смеялся.
— Да кому ты нужна с ребёнком? Подумай.
— Подумала, — ответила Варя. — Ухожу к матери. В район. Там и работа есть, и садик для Артёма.
Собрала вещи. Две сумки. Взяла сына.
— Алименты плати. И всё.
И ушла.

Он остался один в большом доме бабы Груни.
Сначала обрадовался. Свобода. Никто не пилит. Можно гулять сколько влезет.
Секретарша переехала к нему через месяц. Привезла чемодан, духи, косметику.
— Петь, теперь заживём, — сказала.
Зажили. Месяц. Второй.
Потом она стала требовать ремонт. Потом шубу. Потом заговорила про свадьбу.
Петька занервничал.
— Ты погоди. Мне ещё алименты платить.
— А мне что? Я тоже хочу замуж.
Скандалы начались. Она кричала, била посуду. Уходила к подругам. Возвращалась.
Через полгода он сам её выгнал. Устал.

А дома стало пусто.
Тихо. Ни детского смеха, ни запаха борща. Только пыль и холодильник гудит.
Петька стал пить. Сначала по выходным. Потом по средам. Потом каждый вечер.
На работе держался. Василий Сергеевич его жалел.
— Пётр, ты бы завязывал. Нехорошо.
— Да я, Василий Сергеевич, завяжу. Вот только…

Только не завязывал.
Алименты платил исправно. Переводил Варе на карточку. Иногда звонил.
— Как Артём?
— Нормально, — отвечала Варя сухо. — В школу пошёл.
— А ты как?
— Работаю.
И всё.
Он пытался поговорить. Приезжал к ним в район. Стоял у подъезда.
Варя вышла с Артёмом. Мальчик вырос. Похож на отца.
— Пап? — спросил.
— Привет, сын, — сказал Петька. Протянул пакет с машинками.
Артём взял. Посмотрел на мать.
— Пойдём, Тёма, — сказала Варя. И увела.
Петька стоял и смотрел вслед.

Прошёл год.
Он уволился. Не мог больше. Водителем устроился на пилораму. Зарплата меньше. Но хоть людей не видит.
Пил меньше. Начал в доме порядок наводить. Покрасил забор. Посадил картошку.
Бабы в деревне жалели.
— Пропал парень. Была жена золотая, а он…
— Сам виноват, — отвечали другие. — Бабник.

Однажды вечером в дверь постучали.
На пороге стояла Варя. Одна. Без Артёма.
Похудела. В глазах та же усталость.
— Впустишь?
Петька отступил. Сердце заколотилось.
Сели на кухне. Молчали.
— Я не за этим, — сказала она первой. — Артём у бабушки. Я по делу. Больницу закрывают. Меня сокращают. Ищу работу. Может, у вас в поселении что есть?
— Есть, — сказал Петька. — Фельдшером в ФАП нужна. Я с главой поговорю.
— Спасибо, — кивнула она.
Помолчали.
— Ты как? — спросила.
— Живу, — ответил он. — Дом вот подлатываю.
— Вижу. Аккуратно.
— А ты? Замужем?
— Нет.
— А… кто?
— Никого. Не до того.
Снова тишина.
Петька не выдержал.
— Варь, прости меня. Дураком был. Думал, ты всё стерпишь. А ты не стерпела. И правильно.
Варя посмотрела на него.
— Простила. Давно. Злиться устала.
— А вернуться…
— Нет, Петь, — перебила она. — Поздно. Я другую жизнь начала. И Артёму лучше так.
Он кивнул.
— Я понимаю.

Она ушла. А он долго сидел на кухне. Смотрел на пустую кружку.

Через месяц Варю взяли в ФАП. Рядом с деревней. Стала приезжать.
Петька помогал. То крышу подремонтирует, то дрова наколет.
Артём стал к нему в гости заходить. Сначала с опаской. Потом привык.
— Пап, а ты мне велосипед купишь?
— Куплю, сын.

Они не сошлись. Жили отдельно. Но по праздникам собирались втроём. День рождения Артёма, Новый год.
Петька больше не гулял. Бабы к нему подкатывали — он отшучивался.
— Хватит. Нагулялся.

В сорок лет он впервые понял, что такое одиночество. Не то, когда один в доме. А то, когда сам себя предал.
Однажды ночью не спал. Вышел во двор. Смотрел на звёзды. И думал: «Господи, какая же дура. Была жена. Умная, верная. Дом. Сын. А я всё коту под хвост».
И впервые за много лет попросил прощения. Не у Вари. У себя.

Варя вышла замуж через три года. За вдовца из соседней деревни. Мужик спокойный, работящий. Артёма принял.
Петька был на свадьбе. Подарил молодым корову.
Стоял в стороне. Смотрел, как Варя улыбается. Настоящей улыбкой. Не той, что была у него.
Подошёл.
— Счастья вам, Варя.
— Спасибо, Петь, — сказала она. И добавила: — И тебе. Ты хороший отец. Артём тебя любит.

Он кивнул.
И ушёл.

Сейчас Петьке пятьдесят.
Живёт один. В доме бабы Груни.
Работает сторожем. По вечерам чинит машину, копается в огороде.
Артём приезжает с женой и двумя внуками. Зовёт его «дед».
Петька дарит им конфеты и слушает, как они тараторят.
Иногда видит Варю. На рынке. Кивает. Она кивает в ответ.
Без злости. Без обиды.

И только по ночам, когда совсем тихо, он вспоминает тот вечер, когда впервые пришёл к ней на ветучасток. Чай пили. И она улыбалась.
И думает: «А ведь мог бы. Мог бы беречь. Но не уберёг».
Прощения он у неё попросил. Один раз. Давно.
Она сказала: «Простила».
А себя он простить так и не смог.
Прошло ещё восемь лет.

Петьке стукнуло пятьдесят восемь. Волосы совсем поседели, спина согнулась от работы, но руки всё ещё были крепкие. Водителем он больше не работал. После пилорамы устроился сторожем в школе. Ночью сидел, чай пил, газету читал. Днём — огород, дом, мелкий ремонт.

Варя жила в соседней деревне. Работала в ФАПе. Замужем за тем вдовцом, Виктором. Мужик был тихий, работящий. Артём выучился, женился, двое детей. Называли Петьку дедом и приезжали на лето.

Они с Варей виделись редко. На общих праздниках. На дне рождения Артёма. Кивали друг другу. Разговаривали вежливо. Про погоду, про внуков. Без прошлого.

Однажды зимой Петька сильно заболел. Воспаление лёгких. Скорая увезла в районную больницу. Лежал один в палате. Телефона не было. Звонить некому.

На третий день пришла Варя. В белом халате. С пакетом.
— Привет, — сказала. — Узнала. Артём сказал.
Петька кивнул. Говорить было тяжело.
— Как ты? — спросила она.
— Жив, — прохрипел он. — Спасибо, что пришла.
Она поставила пакет на тумбочку. Там были яблоки, сок, домашние пирожки.
— Ешь. И выздоравливай.
Сидела с ним час. Молчали. Потом встала.
— Мне на смену. Выпишут — заезжай. Внуки соскучились.
И ушла.

Он выписался через две недели. Похудел, ослаб. Приехал к ним. Впервые за много лет — в гости.
Встретил Виктор. Протянул руку.
— Проходи, Пётр. Слышал, болел.
— Болел. Прошло.
Артём обнял. Внуки повисли на ногах. Варя накрывала на стол. Обычный ужин. Картошка, котлеты, салат.

Сидели. Говорили. Смеялись. Внуки показывали рисунки.
Вечером, когда все разошлись, Варя вышла проводить его до калитки.
Снег шёл. Тихо.
— Спасибо, что не забываешь, — сказал Петька.
— Не за что, — ответила она. — Ты дед. И отец.
Помолчали.
— Варь, — сказал он вдруг. — Я всё думаю. Если бы тогда… Если бы я не…
— Не надо, Петь, — перебила она мягко. — Было и прошло. У каждого своя дорога. У тебя своя. У меня своя. И обе правильные. Просто разные.
— А жалеешь?
— О чём? О том, что ушла? Нет. Надо было. А о том, что было хорошее — не жалею. Сын у нас хороший. Внуки. Это главное.
Он кивнул. Слёзы навернулись. Смахнул рукавом.
— Прости меня ещё раз. За всё.
— Простила, Петь. Давно. И ты себя прости. Хватит себя грызть.

Он уехал домой. И стало легче. Впервые за двадцать лет — по-настоящему легче.

Больше он к ней с этим не лез. Жили каждый своей жизнью.

Виктор умер через два года. Тихо, во сне. Варя осталась одна. Петька приезжал на похороны. Стоял в стороне. Помог гроб нести. После поминок подошёл.
— Если что надо — скажи. Дрова, крыша.
— Спасибо, — сказала Варя. — Справлюсь.

Справлялась. Приезжала к матери в деревню. К Петьке заходила. Чай пили. О внуках говорили.

А потом и Петька сдал. Сердце. Положили в больницу. Артём приехал, сидел рядом.
— Дед, ты держись.
— Держусь, сынок, — отвечал Петька. — Устал только.

В последний день попросил:
— Варю позовите.
Она приехала. Села рядом. Взяла его за руку. Ту самую, в мозолях и шрамах.
— Я здесь, Петь.
Он открыл глаза. Посмотрел на неё.
— Ты… ты простишь меня там? Наверху?
Варя улыбнулась. Той самой, спокойной улыбкой.
— Я тебя здесь простила. И там прощу. Спи, Петь.

Он закрыл глаза. И больше не открыл.

Хоронили всем посёлком. Василий Сергеевич речь сказал. Артём плакал. Внуки держали Варю за руки.
На могиле поставили крест. Простой. И написали:
«Пётр Иванович. Муж. Отец. Дед.»

После сорокового дня Варя пришла на кладбище одна. Положила цветы. Две ветки сирени.
Постояла.
— Ну вот, Петь, — сказала тихо. — Прожили. Каждый как смог. Ты наломал дров. Я ушла. Но сына вырастили. И внуков дождались. Значит, не зря.
Ветер шевелил траву.
— Прощай, — сказала она. — И спасибо тебе. За Артёма.

И ушла.

Больше о нём в деревне говорили мало. Кто-то жалел. Кто-то осуждал.
А бабы на лавке у магазина иногда вспоминали:
— Была у Петьки жена. Варя. Золото, а не баба. А он дурак.
— Да ладно вам, — отвечала другая. — Он потом понял. Поздно только.
— Поздно, да. Но понял.

А Варя жила дальше. С внуками. С работой.
И каждый раз, когда видела на дороге «Ниву», похожую на ту, старую, служебную, смотрела в окно и думала:
«Эх, Петька. Мог бы ты быть счастливым. Если бы не дурость».

Но не злилась.
Потому что злость — она как ржавчина. Съедает изнутри.
А она хотела жить дальше. Спокойно.

Так и закончилась эта история.
Без громких слов. Без прощения с фанфарами.
Просто два человека прожили жизнь. Один ошибся. Вторая ушла.
А потом оба научились жить с этим.
И это, наверное, и есть самая честная концовка.