Петр изменял жене и был уверен: попросит

Петр изменял жене и был уверен: попросит прощения – она и простит

Петька крутил руль новенькой служебной «Нивы» и чувствовал себя чуть ли не министром. Ещё бы: возить самого главу поселения, Василия Сергеевича, – это вам не на тракторе силос по полю таскать. Вся районная администрация Петьку знала, в сельсовете с ним за руку здоровались, а уж деревенские девки, когда он проезжал по главной улице, обязательно провожали долгим взглядом.

Петька в зеркало на себя глянет – парень хоть куда: высокий, плечистый, рубаха всегда чистая, отглаженная. Жениться он, понятное дело, не спешил. Зачем добровольно хомут на шею надевать? Выбор большой, гуляй – не хочу.

– Петька, ты бы остепенился уже, – твердила ему баба Груня, разливая по кружкам крепкий чай с чабрецом. – Двадцать пять лет парню, а всё как мотылёк порхаешь. Водитель при начальстве, при деньгах, а дома хозяйки нет.

– Бабуль, да успею я ещё в петлю влезть, – отмахивался Петька, отправляя в рот сушку. – Мне и так хорошо. Девчонок вокруг полно, а я парень свободный.

– Девчонок у него полно… Пустышки они у тебя, только малеваться и умеют, – ворчала баба Груня, опираясь на свою клюку. – Тебе жена нужна серьёзная, чтобы дом держала, а не одним местом на танцах крутила. Вот Варя, ветврач наша новая. Чем тебе не невеста? Девушка умная, институт окончила, в районе её уважают. Я с ней сама разговаривала – скромная, уважительная. На такой женишься – горя знать не будешь. Ты давай не срами меня, сходи к ней вечерком, проведай.

Петька спорить со старой не стал – бабу Груню в деревне даже сам глава поселения немного опасался: строгая, но справедливая была. В тот же вечер он поплёлся к ветучастку.

Продолжение в комментарии
Ветучасток был на краю деревни, старый, бревенчатый, с облупившейся вывеской. В окне горел свет.

Петька постучал, вошел.

Варя сидела за столом, в белом халате, что-то писала. Волосы собраны в хвост, очки на носу. Ни грамма косметики. И совсем не в его вкусе — худая, серьезная, строгая.

— Здравствуйте, — сказал Петька и почему-то смутился. — Я это… от бабы Груни. Она сказала, у вас тут… мышь завелась, что ли? Или кран течет? Я помочь могу.

Варя подняла на него глаза и сняла очки.

— А, Петр. Водитель Василия Сергеевича. Баба Груня мне про вас рассказывала. Про мышь не помню, а вот про то, что у вас кот некастрированный орет по ночам — помню. Приносите в четверг.

Петька хмыкнул. Дерзкая.

— А вы, я смотрю, не ласковая.

— Я ветврач, а не ласковая, — отрезала Варя. — Ласковые в клубе танцуют. Вам туда.

И вот тут Петьку зацепило. Его, перед которым все девки млели, так отшила какая-то городская в очках.

Он стал захаживать. То якобы за советом, то колесо у ветучастка спустило — помочь надо, то лекарство для бабы Груниной коровы привезти. Варя сначала фыркала, потом привыкла, потом начала улыбаться. А когда он привез ей зимой, в метель, на своей «Ниве» вакцины для телят, которые застряли на районном складе, она впервые посмотрела на него по-другому.

Через полгода сыграли свадьбу. Скромную, но вся деревня гуляла. Баба Груня плакала от счастья:

— Ну вот, Петька, я же говорила! Золото, а не девка! Держись за нее!

И Петька держался. Первый год.

Варя оказалась действительно золотой. Дом блестел. Всегда наготовлено, настирано, в огороде порядок. Она не пилила, не орала, не проверяла телефон. Работала с утра до ночи — то на ферме, то на вызовах, то в своем участке. Уважаемая была, в районе ее на доску почета повесили. Петька даже гордился: вот какая у него жена, не пустышка какая-нибудь накрашенная.

А потом… потом началось то, что начинается у всех Петьков.

Сначала он просто снова стал смотреть на девок в клубе. Потом одна из них, Людка-продавщица из сельпо, сама подсела к нему, когда он ждал главу после совещания.

— Петь, а ты чего такой хмурый? Жена-то дома не обижает? Строгая она у тебя, говорят.

— Да не, — буркнул Петька.

— А пойдем потанцуем? — и рукой по плечу.

Он и пошел. Потом проводил. Потом зашел на чай. Потом чай затянулся до утра.

И понеслось.

Петька быстро вошел во вкус. Он же был уверен в своей безнаказанности. Он же был Петька — водитель главы, видный парень. А жена — тихая, умная, интеллигентная. Ну куда она денется? Ну поплачет, ну пообижается. Он же придет, упадет на колени, скажет: “Варюша, бес попутал, прости дурака”. И она простит. Потому что она же хорошая. А хорошие всегда прощают.

Он стал наглеть. Уже не прятался особо. То в райцентр с Людой поедет “за запчастями”, то с новой дояркой в кустах за фермой. Мужики в гараже ржали:

— Петь, смотри, Варя-то узнает — яйца отрежет. Она же ветврач, умеет.

— Да ладно, — отмахивался Петька, но в груди было приятно — завидуют. — Варька у меня не такая. Она умная. Она понимает, что мужику надо иногда пар выпустить. А дом-то у меня все равно один.

Он был уверен на сто процентов: попросит прощения — она и простит. Потому что любит. Потому что у них дом. Потому что баба Груня скажет: “Прости, Варя, мужики все такие, кобели”.

И вот однажды он перебрал. Сильно перебрал.

Была районная ярмарка. Глава поселения, Василий Сергеевич, напился и сказал Петьке: “Свободен до завтра, Петь, гуляй”. Петька гулял. Нагулял Людку, еще одну девку из соседней деревни и бутылку самогона. И в таком виде, в полночь, на служебной «Ниве», влетел в их двор, сигналя и орущи песню.

Варя стояла на крыльце. В халате. Смотрела.

Петька вывалился из машины, пьяный, с помадой на рубахе.

— А, жена! — заорал он на всю улицу. — А что, не спишь? Мужа ждешь? А муж гулял! Муж имеет право! Ты же у меня умная! Ты же простишь!

Варя молча смотрела.

— Ну чего молчишь? Скажи: “Прощаю, Петечка!” — он раскинул руки и чуть не упал. — Я же знаю, ты простишь! Ты же у меня святая!

Варя зашла в дом. Вышла через минуту с его чемоданом. Старым, с которым он к ней переехал.

Кинула чемодан в грязь, прямо к его ногам.

— Я не святая, Петя, — сказала она тихо, но так, что у Петьки даже хмель немного отшибло. — Я ветврач. Я лечу животных. А ты — животное, которое не лечится. Это не болезнь. Это порода.

— Варь, ты чего? — Петька опешил. Сценарий шел не по плану. Должны были быть слезы, крики, а потом прощение. — Ты чего кидаешься? Ну перебрал я! Ну с кем не бывает!

— Со мной не бывает, — сказала Варя. — Я три года закрывала глаза. Думала, перебесишься. Думала, молодой, гормоны. Я тебя даже к венерологу втихаря проверяла, когда ты с Людой спал — боялась, заразу в дом принесешь. А ты решил, что если я молчу — значит, мне все равно. Или что я прощу.

Она открыла дверь «Нивы», вытащила оттуда женскую кофточку — Людкину, забытую — и бросила ее туда же, в грязь.

— Я не прощу, Петя. Никогда. Потому что ты изменял не мне. Ты изменял себе. Ты думал, что ты министр на «Ниве», а ты просто водитель, который решил, что ему все можно. Иди. Иди туда, где тебе простят. Здесь не простят.

— Да куда я пойду ночью-то?! — заорал Петька, уже начиная понимать, что дело плохо. — Ты что творишь? Ты жена моя!

— Уже нет, — сказала Варя. — С завтрашнего дня — уже нет. Я заявление написала еще неделю назад. Лежит у меня в столе. Ждала только, когда ты окончательно покажешь, кто ты есть. Ты показал. Спасибо.

Она зашла в дом и закрыла дверь. Щелкнул замок. Новый замок, который Петька сам же и поставил месяц назад.

Петька стоял в грязи, рядом с чемоданом и Людкиной кофтой. Служебная «Нива» с включенными фарами освещала его, пьяного, растерянного, в помаде.

Наутро вся деревня знала все. Баба Груня пришла к Варе, обняла ее и сказала:

— Правильно, дочка. Я Петьке говорила — найди золото. А он золото в грязь кинул. Значит, не золото ему надо было, а грязь. Пусть в грязи и живет.

Петька пытался вернуться. Приходил трезвый, с цветами, с кольцом даже. Становился на колени прямо у ветучастка. Варя смотрела на него сквозь очки и говорила:

— Петя, уйди. У меня отел у коровы Зорьки. Мне некогда твои сопли слушать.

Он пошел к Люде. Люда пустила на два дня, а потом выгнала — зачем ей алкаш без квартиры и без машины? Служебную «Ниву» у него забрали сразу — Василий Сергеевич не любил, когда его водители позорят администрацию. Сказал: “Ты, Петь, теперь пешком ходи, может, дури поубавится”.

Петька уехал в райцентр. Устроился водителем на молоковоз. Снимает угол у бабки. Иногда приезжает в деревню, издалека смотрит на свой бывший дом, где горит свет, где Варя живет одна, но гордо и чисто. И где на окне теперь всегда стоит новый замок.

А Варя через год вышла замуж. За молодого агронома, который приехал по распределению. Тихого, непьющего, который смотрит на нее, как на чудо. И который никогда не скажет: “Попросит прощения — она и простит”. Потому что знает: прощение надо заслужить. А не выклянчить на коленях в грязи.

Петька же до сих пор уверен, что она его все еще любит и просто характер показывает. Он так и говорит мужикам в гараже молокозавода:

— Моя Варька… она гордая. Но она простит. Вот увидите, простит.

Мужики молчат. Они-то уже поняли то, что Петька так и не понял за всю жизнь: есть женщины, которые прощают. А есть Вари. Которые не прощают. Никогда. И именно таких надо было беречь больше всего.