7. *СУРГУТ. УЛИЦА ЛЕНИНА, ДОМ 5*

*СУРГУТ. УЛИЦА ЛЕНИНА, ДОМ 5*

Сургутский мороз — это не погода. Это живое существо. Он не щиплет, он кусает. Впивается в щеки, в легкие, в глаза, пока ресницы не слипаются от инея.

Минус тридцать пять. Так сказал таксист, высаживая меня у высокого забора. И добавил, посмеиваясь: «Вы, главное, на улице долго не стойте, а то нос отвалится. Тут такое бывает».

Я стояла и не могла пошевелиться. Не от холода.

Я держала в одной руке торт. Большой, с кремовыми розами. Я заказала его в Воронеже, везла в ручной клади, боялась, что помнется. На коробке написано «Любимому Игорю, 50 лет». У Игоря завтра юбилей. Двадцать лет он мотается по северам. Двадцать лет вахты по три месяца. Болота, комары, буровая, тяжелая работа. Так он говорил.

Во второй руке у меня был старый клетчатый чемодан. Тяжелый. Там не платья. Там свитера, которые я вязала ему всю зиму. Пояс из собачьей шерсти — от радикулита, который он якобы сорвал на буровой. Банки с медом, с малиновым вареньем. Витамины за 4 тысячи. Мазь за 7 тысяч, которую я заказывала из Германии для его спины.

Я двадцать лет была женой вахтовика. Женой-ждуньей. Я одна подняла дочь, одна похоронила маму, одна сделала ремонт, одна выплатила ипотеку. А он присылал деньги. Не всегда много, но присылал. И звонил. Раз в три дня, коротко: «На буровой, связь плохая. Как вы там? Деньги получил? Ну, целую». И я была счастлива. Мой муж — герой, добытчик, гробит здоровье ради нас.

Год назад он попросил прислать ему дорогое лекарство. Сказал, адрес запиши: Сургут, Ленина, 5. Контора не принимает посылки, отправь на частный адрес бригадира. Я записала. Как святыню хранила эту бумажку.

И решила сделать сюрприз. Дочь уже взрослая, в Москве. Я взяла отпуск, купила билет Воронеж — Сургут с пересадкой. Хотела войти и сказать: «Сюрприз! Твоя Аня приехала!».

Такси уехало. Я осталась одна перед домом №5.

Только это был не барак. Не общежитие. Не вагончик.

Это был двухэтажный коттедж из красного кирпича. С коваными воротами. С теплым гаражом, из которого выглядывал черный Лэнд Крузер. С баней, из трубы которой шел сладкий березовый дым. Во дворе — горка, качели, снегоход Ямаха, новенький, блестящий. Пахло шашлыком и уютом. Таким уютом, который стоит миллионы.

Мои колени подкосились. Может, это дом начальства? Может, он тут сторожем?

Я нажала кнопку домофона. Калитка пискнула и открылась.

Дверь дома открылась раньше, чем я дошла до крыльца. На пороге стояла женщина.

Ей лет сорок пять, как и мне. Только она… другая. Крупная, красивая, той самой северной, здоровой красотой. В дорогом трикотажном платье, в шубке нараспашку. Волосы уложены. Макияж. На ногах — сапоги на каблуке. От нее пахло духами и домом, где всегда есть деньги.

За ее спиной, в теплом коридоре, стояли трое детей.

И когда я их увидела, торт чуть не выпал у меня из рук.

Мальчик лет четырнадцати. Высокий, худощавый, с упрямым лбом и ямочкой на подбородке. Точь-в-точь Игорь в юности.

Девочка лет десяти, с его же хитрыми карими глазами.

И самый маленький, лет пяти, в машинках на пижаме, с его оттопыренными ушами, которые я целовала двадцать лет.

До боли похожих на моего мужа.

– Вам кого? – спросила женщина, оглядывая меня с головы до ног. Мой пуховик из «Спортмастера», мой торт, мой чемодан с поясами из собачьей шерсти. Она смотрела как на бомжиху, которая ошиблась адресом.

Мой голос куда-то пропал. Я просипела:

– Мне… Игоря Смирнова…

Женщина расхохоталась. Громко, уверенно, по-хозяйски.

– Какого еще Смирнова? В каком вагончике? Вы что-то перепутали, женщина. Игорь! – крикнула она вглубь дома. – Игорь, тут к тебе какая-то… комиссия из прошлого приехала!

И тут в коридоре появился он.

Мой Игорь. В домашних штанах, в футболке. Седой, но с брюшком. Сытый. Домашний. Совсем не тот изможденный вахтовик с фотографий на буровой.

Он увидел меня. И побледнел так, что даже на фоне белого снега это было видно.

– Аня? – прошептал он.

Торт в моих руках дрогнул.

– Сюрприз, – сказала я. И мой голос наконец прорезался. Звонко, на весь двор. – С юбилеем, любимый.

Дальше была немая сцена, достойная Гоголя.

Женщина переводила взгляд с меня на Игоря.

– Игорь, кто это? – спросила она уже без смеха.

Игорь молчал. Он смотрел на чемодан. На пояс из собачьей шерсти, который торчал из-под молнии.

– Кто это, я спрашиваю?! – уже крикнула женщина.

– Это… это Аня… из Воронежа… – выдавил он.

– Какая Аня из Воронежа?!

– Моя… жена…

Слово «жена» упало в этот уютный двор, как кирпич в прорубь.

Женщина отшатнулась.

– Жена? Ты же сказал, что вдовец! Что жена умерла пять лет назад! Что ты один дочь поднимал!

Теперь побледнела я.

Вдовец? Дочь? Какая дочь?

– Пап, это кто? – спросил старший мальчик, тот, что с ямочкой.

Игорь закрыл лицо руками.

– Так, – сказала женщина, и в ее голосе появился металл. Та самая хватка, с которой, видимо, она держала весь этот дом, этот Лэнд Крузер и этого мужика. – Значит так. Все в дом. Быстро. Нечего соседей веселить.

Меня втащили в дом. В тепло. Я стояла посреди огромной гостиной с камином, с елкой до потолка, с фотографиями на стене. На фотографиях был Игорь. Игорь с этой женщиной. Игорь с этими детьми. Игорь на море. Игорь с этим снегоходом. Двадцать лет его второй жизни. Двадцать лет, пока я ждала его с вахты и вязала носки.

– Рассказывай, – сказала женщина мне и ему одновременно. Ее звали, как я потом узнала, Оксана.

И он рассказал.

Двадцать два года назад он действительно поехал на первую вахту. А там встретил Оксану. Она была поварихой в столовой. Молодая, веселая, без комплексов. Съемная комната, потом — ребенок. Потом — второй. Он не смог бросить. Но и меня бросить не смог. Точнее, не захотел. Там — молодость, страсть, северная хватка. Тут — удобный тыл, квартира, дочь, которая не задает вопросов, и жена, которая всегда ждет и никогда не приезжает, потому что боится морозов и перелетов.

Он жил на два дома. Три месяца — там, в Воронеже, играя роль уставшего героя. Три месяца — тут, в Сургуте, играя роль успешного бизнесмена. А последние десять лет он вообще не бурил. Он давно уже начальник участка, сидит в теплом офисе в этом самом коттедже. А деньги… Деньги, которые я экономила, он делил. Мои пояса из собачьей шерсти он выбрасывал. А на мои витамины для спины Оксана покупала себе сапоги на каблуке.

– Ты… – я посмотрела на торт, который все еще держала. Кремовые розы поплыли от тепла. – Я тебе пояс везла. От радикулита.

Это было так глупо, так мелко, что я засмеялась. Истерически.

Оксана посмотрела на меня. И вдруг ее лицо изменилось. Вся злость ушла. Она увидела меня. Не соперницу, а такую же дуру.

– Ой, девочка… – прошептала она. – Да ты ж… ты ж такая же, как я.

Она подошла и забрала у меня торт. Поставила на стол.

– Дети, идите в свою комнату. Взрослым надо поговорить.

Дети ушли, оглядываясь. Старший, Игорь-младший, посмотрел на меня с любопытством, а не с ненавистью.

Мы остались втроем. Я, Оксана и Игорь, который сидел на диване и держался за голову.

– Двадцать лет, Игорь, – сказала Оксана тихо, но так, что у меня мурашки пошли. – Двадцать лет ты мне врал, что у тебя умерла жена. Что ты вдовец-герой. Я тебя жалела. Я тебе троих родила. А ты… у тебя, оказывается, жена живая, с тортом приехала.

– Оксана, я…

– Молчи. Я двадцать лет думала, почему ты деньги в Воронеж шлешь. Матери, говорил, больной. А это — жене. Второй семье.

Я смотрела на этого человека, которого любила двадцать лет, и не узнавала. Он был чужим. Совсем.

И тут во мне что-то щелкнуло. Не боль. А брезгливость. И холодная, ясная злость. Сургутский мороз наконец добрался до моего сердца и заморозил все слезы.

Я встала. Аккуратно поставила чемодан на пол. Открыла его. Достала пояс из собачьей шерсти и кинула ему на колени.

– На. Пригодится. Спина же болит. На буровой сорвал.

Потом достала свитера, носки, банки меда. Выкладывала все на дорогой ковер.

– Это тебе. Это тебе. Это тоже тебе. Двадцать лет я тебя собирала, как на войну. А ты, оказывается, на курорт ездил.

Игорь молчал.

Я застегнула пустой чемодан.

– Значит так, Игорь Смирнов. Слушай меня внимательно. Ты сейчас встанешь и подпишешь мне развод. Прямо сегодня. И перепишешь на меня воронежскую квартиру. Она и так моя, но ты там прописан. Выпишешься. И еще — ты отдашь мне половину стоимости этого дома. Потому что нажито в браке. С двумя женами, правда, но суд разберется. Или я иду к твоему начальству, в твой Газпром, и рассказываю, как их уважаемый начальник участка двадцать лет воровал вахтовые надбавки, оформляя липовые больничные для несуществующей больной матери. Я все квитанции сохранила, Игорек. Все твои «лекарства для мамы».

Он поднял голову. В его глазах был ужас. Потому что он знал — я не шучу. Я двадцать лет была бухгалтером. Я все считаю.

Оксана посмотрела на меня с уважением.

– А вы, – повернулась я к ней, – вы не виноваты. Вы тоже жертва. Но я вам советую — гоните его. Потому что если он двадцать лет врал мне, он и вам врал. И завтра он найдет третью, в Тюмени.

Оксана кивнула. Медленно.

– Я уже гоню. Снегоход только пусть оставит. Я его покупала.

Я взяла свой пустой чемодан и пошла к двери.

– Аня! – крикнул Игорь вслед. – Аня, прости! Ну куда ты? На улице минус тридцать пять! Ночь!

Я обернулась на пороге. Посмотрела на этот теплый, богатый дом, на чужую елку, на чужую женщину, на чужого мужчину.

– Знаешь, Игорь, двадцать лет мне было холодно одной в Воронеже. Теперь твоя очередь. И да — торт оставьте себе. С днем рождения.

Я вышла в ночь. Мороз ударил в лицо, но теперь он не казался страшным. Он был честным. Он не врал, что он тепло. Он сразу говорил: я убью, если останешься.

Такси я вызвала заранее. Тот же водитель ждал за углом. Я попросила его еще в начале: «Подождите полчаса, вдруг не примут».

В аэропорту я купила билет на ближайший рейс. И пока ждала, позвонила дочери.

– Мам, ты где? Ты же должна быть дома? – удивилась она.

– Я в Сургуте, зайка. Приехала к папе на юбилей.

– И как?

– А папа умер. Давно. Просто мы об этом не знали. Но теперь точно знаем. Так что у нас теперь новая жизнь. Без папы. И знаешь, это даже хорошо. Тепло стало.

Через месяц я развелась. Без суда, он все подписал. Квартиру оставил мне. И еще — половину денег за коттедж. Оказалось, коттедж был записан на Оксану, но деньги на него шли с его счетов, а счета у нас были общие. Мой бухгалтерский ум пригодился.

Оксана тоже его выгнала. Как я узнала из ее сообщения в Одноклассниках, которое она мне прислала через полгода: «Спасибо, Аня. Мы продали снегоход и купили детям путевки в лагерь. А этот козел теперь живет в общаге при конторе. Опять вахтовик. Только теперь настоящий, в бараке».

А я? Я продала воронежскую квартиру и купила маленькую студию у моря, в Анапе. Всегда мечтала. И открыла там маленький магазинчик пряжи. Вяжу свитера. Но теперь — на заказ, за деньги. И пояса из собачьей шерсти больше не вяжу. Только красивые шарфы.

Иногда ко мне приезжает дочь. И мы сидим, смотрим на море, где никогда не бывает минус тридцать пять.

А торт с розами я все-таки съела. В аэропорту Сургута. Одна. Он был очень вкусный. Сладкий. Как свобода.