СВЕТА… МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ. НО ЗАЧЕМ
*— СВЕТА… МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ. НО ЗАЧЕМ ТЫ МНЕ СЕЙЧАС ЗВОНИШЬ?*
— Мария Андреевна, вам звонят, — медсестра осторожно заглядывает в ординаторскую. — Говорят — срочно. По семейному.
Мария отрывается от истории болезни. Уже второй час сидит над папкой. За окном давно темно, в отделении тишина, только гудит лампа дневного света.
— Слушаю, — берет она трубку, потирая уставшие глаза.
— Мария? Это… Света. Светлана, жена Игоря…
Сердце падает куда-то вниз. Светлана. Жена Игоря, младшего брата Виктора, её бывшего мужа. Они не разговаривали три года, с самого развода. Тогда вся семья Виктора встала стеной: “Сама виновата. Не сохранила семью. Карьеристка”.
— Что случилось, Свет?
— Игорь… — голос на том конце срывается на рыдание. — Игорь в реанимации. Инфаркт. Обширный. Врачи говорят… до утра может не дожить. Ему сорок два всего…
Мария зажмуривается. Игорь. Единственный из той семьи, кто после развода позвонил ей. Не чтобы обвинить. Просто сказал: “Маш, мне жаль. Ты классная. Витька дурак”. И потом иногда писал на Новый год.
— Света, мне очень жаль. Я… я соболезную, но…
— Он зовет тебя! — перебивает Светлана, и в голосе звучит отчаяние. — Понимаешь? Он в сознании, ему колют что-то, он бредит, но все время одно: “Позовите Машу. Машу позовите”. Я не знаю почему тебя! Я его жена! Но он… Маш, пожалуйста. Приезжай. Это два часа от вас. Я умоляю. Вдруг это его последняя просьба. Я не прощу себе…
Мария смотрит на часы. 22:47. За окном дождь. До их города — 130 километров по разбитой трассе.
В голове проносится всё. Обида на семью Виктора. Три года тишины. Ночные дежурства, когда она сама себя собирала по кускам после развода.
— В какой он больнице? — вдруг говорит она чужим голосом.
— Вторая городская, реанимация кардиологии!
— Выезжаю.
**_
Дорога — как пытка. Дворники еле справляются с дождем. В машине пусто и пахнет её духами. В голове крутится один вопрос: зачем? Зачем умирающий человек зовет бывшую невестку, которую видел три года назад?
Она вспоминает последнюю случайную встречу с Игорем. Полгода назад. Супермаркет. Он был с тележкой, какой-то сгорбленный, бледный. Улыбнулся ей, но улыбка была уставшей.
— Как ты, Игорёк?
— Да так… работа, Маш. Нервотрепка. План, отчеты. Начальник — зверь. Сердце что-то шалит.
Она тогда отмахнулась. “Всех шалит, возраст”. Дежурная фраза врача, который не хочет вникать.
— Дура, — ругает она себя сейчас, сжимая руль. — Ты же врач. Ты же видела.
В больнице — яркий свет, запах хлорки и страха. Светлана сидит в коридоре на пластиковом стуле, маленькая, в растянутом свитере, глаза красные, опухшие.
Увидев Марию, бросается к ней.
— Приехала… Спасибо… Он там. Врач разрешил на пять минут. Он в сознании, но очень слаб.
Реанимация. Писк мониторов. Игорь лежит, весь в проводах. Лицо серое, как бумага, губы синие. Но глаза открыты. Живые.
— Маша… — шепчет он, увидев её, и пытается улыбнуться. — Приехала…
Мария садится рядом, берет его ледяную руку. Рука врача автоматически ищет пульс. Частый, нитевидный.
— Я здесь, Игорь. Я здесь.
— Прости… что позвал… — ему каждое слово дается с трудом. — Надо было… давно сказать. Я трус… был.
— Тебе нельзя волноваться, слышишь?
— Нет. Слушай. Это про Витю. Про Виктора.
Мария напрягается. Виктор. Её бывший муж. Три года она запрещала себе даже произносить это имя.
— Когда вы разводились… — Игорь сглатывает, аппарат рядом пищит тревожнее. — Он ко мне пришел. Пьяный в хлам. Впервые за десять лет я его таким видел. Он… ревел. На полу у меня в кухне ревел, Маш.
— Игорь, не надо сейчас…
— Надо! — он сжимает её пальцы с неожиданной силой. — Я скоро сдохну, Маш. Мне надо, чтобы хоть кто-то знал правду. Он говорил… вы из-за детей развелись. Ты хотела, а он… тянул. Говорил — не время, квартира маленькая, деньги…
Мария кивает. Да. Их главная боль. Пять лет брака. Она хотела ребенка. Он — “потом. Попозже. Когда встанем на ноги”.
— Он врал, Маш. Не про квартиру дело. Он… он боялся.
— Чего боялся?
— Нашего отца. Ты же его почти не застала. Он умер, когда нам было… Вите 16, мне 12. Он пил. Страшно пил. И бил маму. И нас бил. Ремнем. Пряжкой. Витя меня собой закрывал. Всегда. У него шрам на спине остался…
Мария застывает. Она помнит свекра смутно — молчаливый, угрюмый мужик в кресле, который почти не разговаривал. Виктор никогда ничего не рассказывал. Говорил — отец был строгий. И всё.
— Витя… он думал, что он такой же будет. Что в нем эта кровь. Он мне тогда кричал: “Я не могу! Я разобью! Я стану как он! Я не хочу, чтобы мой ребенок меня боялся!”. Понимаешь? Он не детей не хотел. Он себя боялся. Что не справится. Что сломается.
Слезы текут по лицу Марии сами. Три года она жила с уверенностью, что Виктор — холодный эгоист, который просто не любил её достаточно, чтобы захотеть от неё детей. А он… он просто боялся стать монстром.
— Почему он мне этого не сказал? — шепчет она. — Почему? Мы бы… мы бы пошли к психологу…
— Потому что мужики у нас в семье не говорят про страх. Это стыдно. Лучше быть козлом, чем трусом. Он думал, ты уйдешь от труса быстрее, чем от козла. И ты ушла.
В палату заходит врач, смотрит на монитор, хмурится.
— Все, родственники, хватит. Ему нужен покой. Состояние крайне тяжелое.
Игорь ловит её руку в последний раз.
— Маш… поговори с ним. Не ради меня. Ради вас. Он до сих пор один. Три года. Никого у него нет. Он… он любит тебя до сих пор. Дурак. Прости его, а? Хоть выслушай…
Его глаза закрываются. Рука обмякает.
Марию выводят в коридор.
Светлана смотрит на неё с надеждой:
— Что он сказал? Что?
— Сказал, что выкарабкается, — врет Мария, обнимая её. — Обязательно выкарабкается. Он сильный.
Она сидит со Светланой до трех ночи, пока Игоря не стабилизируют. Врач выходит и говорит — кризис миновал. Шанс есть. 50 на 50, но есть.
Мария едет обратно домой в четыре утра. Дождь кончился. Рассвет серый, пустой.
Дома она не может уснуть. Ходит по квартире, где всё напоминает о Викторе. Вот его чашка, которую она так и не выбросила. Вот фотография, засунутая за зеркало — они на море, молодые, счастливые.
Она вдруг понимает, что за три года ни разу не вспомнила хорошее. Только обиду. Только его “не время”.
В восемь утра она набирает номер. Номер, который помнит наизусть, но три года не набирала.
Длинные гудки. Потом — сонный, хриплый голос, от которого у неё подкашиваются ноги.
— Алло?
— Витя? Это Маша.
Тишина. Такая долгая, что кажется — связь оборвалась.
— Маша? — наконец говорит он, и голос его меняется. — Что случилось? Что-то с…
— С Игорем. Инфаркт. Я только от него. Он в реанимации. Но врачи говорят, выкарабкается.
— Господи… — слышит она, как он садится на кровати. — Где он? В какой больнице?
— Во второй городской. Света там. Витя… нам надо поговорить. Не по телефону.
— Да. Да, конечно. Где? Когда?
— Давай в нашем кафе. Помнишь? На Ленина, где мы всегда сидели?
— Я помню. Через час буду.
_**
Кафе “Утро” почти не изменилось. Те же клетчатые скатерти, тот же запах кофе.
Виктор уже сидел за их столиком. Он постарел. Седина на висках, морщины вокруг глаз. Но это был всё тот же Витя, который когда-то носил её на руках через лужи.
Он встал, когда она вошла.
— Маша…
Они сели. Заказали чай, к которому никто не притронулся.
— Игорь мне рассказал, — начала она без предисловий, потому что боялась, что если начнет издалека, то расплачется и не сможет. — Про отца. Про то, почему ты не хотел детей.
Виктор побледнел. Руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки.
— Этот придурок… — прошептал он. — Зачем он…
— Почему ты мне не сказал, Витя? — её голос дрожит. — Почему ты позволил мне три года думать, что ты просто меня не любишь? Что я тебе не нужна?
— А что бы изменилось? — он смотрит на неё, и в глазах его — та же боль, что три года назад, только теперь не спрятанная. — Что бы ты сделала? Сказала — ой, бедненький, давай пожалеем? Маш, я хотел, чтобы ты была счастлива. А какое счастье с мужиком, который боится собственного ребенка взять на руки, потому что боится, что руки дрогнут и ударят? Я каждую ночь кошмары видел — как ору на сына, как замахиваюсь. Я себя ненавидел за это. Я думал, если детей не будет, то и не стану таким, как он.
— Дурак, — шепчет Мария, и слезы текут уже неостановимо. — Какой же ты дурак, Витя. Ты никогда не был как он. Ты… ты меня на руках носил, когда у меня температура была 39. Ты паука из ванной выносил в баночке, чтобы не убивать. Ты… ты самый добрый человек, которого я знала.
— Я думал, так будет лучше для тебя. Что ты найдешь нормального мужика, который не боится. Который даст тебе детей. А я…
— А ты три года один. И я три года одна. Потому что ты решил за меня, что для меня лучше. Как всегда.
Тишина. За соседним столиком кто-то смеется. За окном идет жизнь.
— У нас могла быть дочка, — вдруг говорит Мария тихо. — Я бы назвала её Аней. Или сын… с твоими глазами.
Виктор закрывает лицо руками. Плечи его трясутся. Он плачет. Впервые за много лет, впервые при ней.
— Прости меня, Маш. Я… я такой идиот.
Мария встает, обходит стол и садится рядом с ним, на один диванчик. Берет его голову, как когда-то, прижимает к себе.
— Я тоже идиотка, — шепчет она, гладя его по седым волосам. — Надо было не кричать, а спросить. Надо было обнять, а не собирать чемоданы.
Они сидят так долго. Два взрослых, побитых жизнью человека, которые три года не могли сказать друг другу одну простую фразу: “Мне страшно”.
— Что теперь? — спрашивает он потом, вытирая глаза.
— Теперь мы поедем к Игорю. Вместе. А потом… потом поедем к врачу. Хорошему. Вместе. И будем учиться не бояться. Если ты еще хочешь… попробовать.
— Хочу ли я? — он смотрит на неё, и в его глазах впервые за три года появляется свет. — Маша, я три года каждый день хотел тебе позвонить. Каждый день.
— Так что же не позвонил?
— Боялся.
— Ну вот. Опять боишься. Хватит бояться, Витя. Поехали.
Они выходят из кафе вдвоем. На улице уже не дождь, а солнце. Бабье лето. Они берутся за руки — неловко, как подростки после первой ссоры. И идут к машине.
Телефон Марии звонит. Это Светлана. Голос её радостный, плачущий:
— Маша! Он очнулся! Игорь очнулся! Врач говорит — жить будет!
Мария смотрит на Виктора и улыбается сквозь слезы.
— Слышишь, Витя? Твой брат будет жить. И мы… мы тоже будем.
