Этот случай произошел в советской школе

Этот случай произошел в советской школе в 1986 году. Свидетели, а это были дети восьми лет, никому ничего не рассказали, поэтому огласки история не получила. И даже родители, скорее всего узнавшие о том, как это было, претензий к учительнице не предъявляли. Никто.
А узнала я об этом от самой учительницы. Ее всю жизнь терзали воспоминания и чувство вины к ученику, с которым она жестко поступила.

—

Перепишу по-другому. Потому что историю про “учительница плюнула в ребенка” в интернете обычно рассказывают как анекдот: мол, так ему и надо. А Марина Анатольевна рассказывала мне её, плача в свои 60 лет, сидя у меня на кухне. И там было совсем не смешно.

В районный городок N-ск по распределению приехала молодая учительница начальных классов. 1986 год, август. Ей 22 года, диплом пединститута еще пахнет типографской краской, коса до пояса, форма коричневая наглажена. Звали Марина. Фамилия у неё была тогда еще девичья — Светлова.

Ей дали 2-й “Б”. Не “А” — в “А” собрали детей учителей, врачей, начальника милиции. Отобрали лучших. А в “Б” — всех остальных. Тридцать пять человек. Дети как дети, из рабочих семей, из общежитий. В меру шумные, в меру голодные до внимания.

И Марина старалась до одури. Она жила в этой школе. После уроков — кружок вырезания, стенгазета, поход в парк собирать листья для гербария. Родители её любили, завуч хвалила: “Светлова, у тебя самый ровный класс по успеваемости, хотя тебе самых слабых отдали”. Она гордилась.

Среди тридцати пяти всегда есть один-два, кто будет проверять, где у учителя кончается терпение. У Марины таких было трое. Двоих она быстро приручила — одного сделала ответственным за полив цветов, второго посадила с отличницей, и он стал тянуться. А вот третий…

Ромка. Роман Сидоров.

Из неполной семьи. Мать — уборщица на вокзале, работала сутками. Отец — ушел еще до школы. Жили в бараке за линией, где один туалет на восемь семей. Мать Ромку не то чтобы не любила — у неё просто не было сил его любить. Накормлен, в школу вытолкнут — и ладно. Сам себе предоставленный с пяти лет.

Ромка был маленький, щуплый, стриженный почти налысо, с вечно разбитыми коленками. И с глазами взрослого мужика, который уже никому не верит.

Марина с ним билась с первого сентября. Пыталась посадить на первую парту — он лез под парту. Пыталась дать ему задание — он рвал тетрадь. Он ругался матом так, что даже второгодники из 4-го класса краснели. Он доводил девочек до истерики, обзывая их такими словами, которые 8-летние дети вообще не должны знать.

И он плевался.

Господи, как он плевался. Это стало его фирменным знаком. Он не просто плевал. Он набирал полный рот, долго копил, а потом с характерным звуком — пффф! — отправлял плевок. На парту. На портфель. На косичку. На спину.

Не было в классе ребенка, в которого он бы не плюнул хотя бы раз. Дети сначала жаловались, потом стали его бояться и обходить стороной. Он сидел один на задней парте, как остров прокаженных, и оттуда стрелял.

Марина чего только не делала. Разговаривала после уроков, до хрипоты. “Рома, почему ты так делаешь? Тебе приятно, когда в тебя плюют?” Он смотрел исподлобья и говорил: “А чё вы мне сделаете?” Вызывала к себе, гладила по голове — он вырывался. Давала ему конфету — он её разворачивал и плевал на неё, а потом клал ей на стол.

В отчаянии она пошла к его матери. Это было табу для неё — она считала, что учитель должен сам справляться, а не жаловаться родителям. Но тут уже не было сил.

Пришла в барак. Мать, уставшая женщина лет 35 с лицом на 50, выслушала, кивнула:

– Я разберусь, Марина Анатольевна. Вы не переживайте. Я ему устрою.

Марина потом сто раз проклинала тот свой поход.

На следующий день Ромка пришел в школу. Он шел, еле передвигая ноги. На руках, на шее — синяки. Мать “разобралась” кочергой. Он сел за свою последнюю парту, не подняв глаз. И весь урок молчал. Марина думала — подействовало, ему стыдно.

А на перемене он вышел в коридор и начал плеваться с удвоенной яростью. Только теперь не только в своих, а во всех. В пятиклассников, в десятиклассников. Прятался за углом лестницы и плевал сверху на головы проходящим. Это был уже не протест. Это была месть всему миру за вчерашнюю кочергу.

Его ловили старшие, били. По-настоящему били, в туалете, за школой. Приводили к медсестре с разбитым носом. Медсестра, пожилая Нина Ивановна, качала головой, мазала зеленкой и говорила Марине: “Доиграетесь вы с ним, Светлова”.

Пиком стал случай с учительницей географии, Еленой Петровной, всеобщей любимицей. Ромка залез на подоконник между вторым и третьим этажом и плюнул ей прямо на прическу, когда она шла внизу. Она даже не поняла, думала, с потолка капает. А десятиклассники увидели. Они поймали Ромку и избили так, что Марина сама вела его в медпункт, и руки у неё тряслись.

В медпункте Нина Ивановна, бинтуя ему голову, тихо сказала:

– Такие понимают только на своем языке, Марина. Пока не почувствуют на своей шкуре, не поймут.

– Мне что, плюнуть в него в ответ? – с горькой злостью бросила Марина, сама не понимая, что говорит.

Нина Ивановна пожала плечами:

– А хоть бы и так. Иногда только так и доходит.

Фраза застряла в голове. Как заноза.

Через два дня был день рождения у девочки Светы. Она принесла конфеты “Мишка на Севере” — по одной каждому, редкость в 1986 году. Весь класс поздравил, Марина сказала теплые слова. Света сияла, ходила с конфетами по рядам.

Подошла и к Ромке. Протянула ему конфету, хотя боялась. Он посмотрел на неё, взял конфету, а потом медленно, глядя прямо в глаза Марине, набрал полный рот слюны и плюнул Свете прямо в лицо. В её праздничное лицо. С бантиками.

Света завыла в голос. Девочки завизжали. Мальчики вскочили.

И тут у 22-летней девочки-учительницы, которая три месяца не спала, пытаясь быть идеальной, которая только что видела синяки от кочерги на теле ребенка, у которой была установка “я должна быть доброй”, — лопнула какая-то струна.

Она не помнит, как встала. Не помнит, как подошла к Ромке.

Она помнит только его глаза. Наглые, вызывающие. “Ну, и что ты мне сделаешь?” — читалось в них.

И она сделала.

Она наклонилась к его лицу, близко-близко, и плюнула ему в лицо. Прицельно. В лоб. Слюна стекла по его лбу.

В классе наступила гробовая тишина. Тридцать четыре ребенка застыли с открытыми ртами. Такого они не видели никогда. Учительница. Молодая, красивая, любимая Марина Анатольевна, которая им читала сказки — плюнула в ученика.

Ромка застыл. Его наглость слетела мгновенно, как будто её сдуло. Лицо его сморщилось. Он не заплакал. Он как-то странно икнул, вытер лоб рукавом и сел. И весь оставшийся урок сидел, не поднимая головы, красный как рак.

На перемене никто никому ничего не рассказал. Дети восьми лет, они не побежали к директору. Они просто молча вышли из класса, обходя Ромку по большой дуге. И Марину тоже.

Она сидела за столом и её трясло. От ужаса от самой себя. Что я сделала? Я же учительница. Я же должна… А я…

Ромка больше никогда не плевался. Никогда. Ни в классе, ни в коридоре. Он вообще перестал делать что-либо. Он сидел на своей последней парте, тихий, как мышка. Не отвечал у доски. Не ругался. Не корчил рожи. Он стал невидимкой. Идеально послушным, мертвым ребенком.

И вот это было страшнее, чем плевки.

Марина пыталась с ним заговорить после того случая. Подходила: “Рома, пойдем, я тебе помогу с задачей”. Он вжимался в парту и шептал: “Не надо”. Она пыталась погладить его по голове — он отшатывался, как от удара.

Она сломала его. 22-летняя девочка, которая хотела показать, чего она стоит, сломала 8-летнего мальчика одним плевком. Потому что для него, которого била мать кочергой, били старшеклассники, которого все ненавидели, этот плевок от единственного человека, от которого он ждал защиты — от учительницы — стал последней точкой. Мир окончательно сказал ему: ты — мерзость, в которую можно плевать.

Через месяц его мать забрала документы и перевела его в другую школу, в интернат за городом. Марина видела, как он уходил с портфелем, сгорбившись. Она хотела подойти, извиниться, но не смогла. Ноги приросли к полу.

Она проработала в той школе еще 30 лет. Стала заслуженным учителем. У неё были сотни выпускников, которые до сих пор приходят к ней с цветами. Но она никогда не забывала Ромку.

– Я всю жизнь себя виню, – говорила она мне, уже на пенсии, сидя у меня на кухне, и у неё дрожали руки. – Я тогда думала, что победила. Что нашла его язык. А я просто стала такой же, как его мать с кочергой. Только била не по телу, а по душе. Я показала 34 детям, что сильный может унизить слабого, и это нормально. Они же всё видели. Никто из них не сказал: Марина Анатольевна, так нельзя. Они решили, что так можно.

Она искала его потом. Через соцсети, через знакомых. Нашла 5 лет назад. Роману было уже 44. Он работал водителем на мусоровозе. Женат, двое детей. Выпивает.

Она написала ему письмо. Длинное, от руки. “Рома, прости меня. Я была молодой дурой. Я не должна была так делать. Я должна была тебя обнять, а не плюнуть”.

Он ответил коротко, через месяц. СМС-кой с ошибками: “Да ладно, Марина Анатольевна, я уже забыл. Да и сам дурак был. Вы не переживайте”.

Но она переживала. Потому что поняла главное, чего не понимала в 22 года.

Ромка плевался не потому, что был плохим. Он плевался, потому что это был единственный способ, которым он мог сказать миру: “Заметьте меня! Мне противно! Мне больно! Я здесь!” Ему не хватало слов, ему не хватало любви, ему не хватало просто чистой рубашки и завтрака. А она вместо того, чтобы дать ему слова, отобрала у него последние — и дала в ответ тот же плевок.

Если бы сейчас, с опытом 60-летней женщины, её спросили, что бы она сделала тогда, в 1986-м, когда Света стояла с оплеванным лицом?

Она бы сделала то, чего не сделала тогда. Она бы не стала орать. Она бы подошла к Свете, обняла её, вытерла её лицо и сказала бы всему классу: “Света, ты не виновата, что в тебя плюнули. Это не про тебя, это про Ромкину боль”. А потом подошла бы к Ромке, взяла бы его за руку, вывела бы из класса и сказала бы наедине: “Рома, тебе, наверное, очень плохо, раз ты так делаешь. Давай поговорим, почему тебе так хочется сделать больно другим? Тебя кто-то обидел дома?”

Она бы не пошла к его матери с жалобой. Она бы пошла к завучу и в опеку и сказала бы: ребенка бьют кочергой, сделайте что-нибудь.

Но в 1986 году не было психологов в школах. Не было слова “травма”. Было слово “трудный ребенок” и метод — “перевоспитать”. Кочергой или плевком — неважно.

Вот такая история. И я не знаю, как к ней относиться. С одной стороны, я понимаю молодую учительницу — у неё лопнуло терпение, она была одна против 35 детей, без поддержки, без опыта. С другой стороны, я вижу того 8-летнего пацана, который сидел под партой и плевался, потому что по-другому не умел кричать о помощи.

Напишите в комментариях, как вы считаете: имела ли право учительница так поступить? И что бы вы сделали на её месте?

Потому что Марина Анатольевна до сих пор ждет ответа.