Это же моя дача! И что это за баба лежит в

– Это же моя дача! И что это за баба лежит в моём гамаке?! – я приехала без звонка, а муж побелел.

Коробочку на калитке я заметила раньше всего остального. Серая, металлическая, с четырьмя колёсиками цифр — такие вешают у подъездов, где квартиры сдаются посуточно, чтобы жилец забрал ключ без хозяина. Её прикрутили к папиному столбу двумя блестящими саморезами прямо по старой зелёной краске, и краска вокруг саморезов пошла трещинками.

Я постояла, подёргала коробочку. Держалась крепко. Кто-то старался, прикручивал от души.

В тот вторник я впервые с мая оказалась свободна посреди недели. Ночью над районом прошёл ливень, в шесть утра позвонили фермеры: огурцы с поля брать нельзя, машины не выйдут из грязи до четверга. Линию я оставила на мойку и санобработку, технолог прекрасно справлялась без меня, а я вдруг села в машине у проходной и поняла, что мне некуда ехать. Цех стоит, склад пустой, двадцать три человека моют ванны и транспортёры. Впервые за лето у меня был целый день.

Максим третий день жил на даче. Взял отгулы на работе, чтобы наконец перекрыть крышу бани. Шестьдесят тысяч на профнастил я перевела ему ещё в июле, а в июне — тридцать восемь на новый насос в колодец. Всё лето он уезжал туда в пятницу вечером и возвращался в воскресенье загорелый, с обгоревшей шеей, пахнущий дымом и шашлыком. Говорил: «Отдыхаю от города, Ань, голова проветривается». Я ему завидовала. Я за всё лето не видела ни озера, ни своих берёз, только ящики, накладные и график приёмки огурцов.

Звонить я не стала. Решила сделать сюрприз. Купила на рынке у поворота мясо в маринаде, его любимые копчёные рёбрышки и дыню-торпеду. Хотелось увидеть, как он обрадуется, как скажет: «Анька, ты чего, сдурела, приехала?»

Калитку я открыла своим ключом — старым, папиным, на кожаном шнурке. Замок был прежний, только смазанный, ходил легко.

На лужайке под яблонями стояла чужая серебристая машина. «Киа», новая, на московских номерах. Колёсами прямо на флоксах, которые мама сажала ещё при папе, десять лет назад. Я смотрела на эти флоксы, вдавленные в мокрую землю, и не могла сообразить, чья это машина. У Максима синий старенький «Логан», он стоял за баней, я видела его краешек.

А между двумя берёзами, в моём гамаке, лежала женщина.

Молодая, лет тридцати пяти, в белом раздельном купальнике и больших солнечных очках на пол-лица. Загорелая, с ровным педикюром. Одна нога свешивалась, и она лениво отталкивалась пальцами от земли, покачиваясь. В руке — телефон, она листала что-то и улыбалась. Рядом на траве — бокал с аперолем.

Этот гамак я купила три года назад в Суздале, толстый, плетёный, с деревянными распорками, за девять тысяч. Я в нём лежала ровно два раза. Берегла.

Пакет с мясом я, кажется, так и держала в руке, когда закричала. Сама не ожидала от себя такого крика.

— Это же моя дача! И что это за баба лежит в моём гамаке?!

Я не кричу. На производстве я не кричу даже на водителей, которые путают склады и привозят гнилье. А тут голос сорвался куда-то вверх, некрасиво, по-базарному, на всю улицу.

Женщина села так резко, что гамак крутанулся и чуть её не вывалил на землю. Телефон упал в траву. Очки съехали.

Дверь бани распахнулась. На пороге стоял Максим с охапкой берёзовых поленьев. В шортах, босиком, в майке. Он посмотрел на меня — и я увидела, как у него с лица уходит цвет. Не бледнеет постепенно, а именно уходит, будто кто-то выдернул пробку из ванны. Поленья посыпались ему под ноги, одно стукнуло по ступеньке и отскочило.

— Простите… — сказала женщина, поднимаясь и придерживая верх купальника. — А вы кто?

— Я? — Мне стало смешно, и от этого ещё страшнее. — Я хозяйка. А вы кто, простите, в моем гамаке делаете?

Она не ответила мне. Она повернулась к Максиму. И вот этот её взгляд я запомнила лучше всего: так смотрят не на любовника, которого застали с женой, а на администратора отеля, когда в номере не работает кондиционер. Вопросительно и немного требовательно, с ноткой недовольства.

— Максим, это кто? — спросила она.

— Инна, всё в порядке, — сказал Максим. Голос у него был ровный, а руки нет: он вытирал их о шорты и вытирал. — Это моя жена. Отдыхайте, пожалуйста. Мы сейчас разберёмся. Небольшое недоразумение.

— Мам! — От калитки к озеру бежал мальчик лет девяти с синим ведёрком. — Мам, там в камышах раки, дядя Максим правду говорил! Можно я их в бочку?

Максим взял меня под локоть. Пальцы у него были ледяные, хотя на улице было плюс двадцать пять.

— Ань, пойдем в дом, — прошипел он мне в ухо. — Не устраивай цирк при ребенке.

Я позволила себя увести, потому что при ребёнке орать было невозможно. Хотя хотелось.

В доме пахло чужим.

Я это почувствовала сразу, ещё в сенях: сладкий, кокосовый запах шампуня, какого у нас никогда не было. И ещё чем-то жареным. На вешалке висели два полотенца, одинаковые, белые, с пришитыми бирками. На бирках были номера — «3» и «4», как в гостинице. На полу — чужие детские шлепки с акулами.

В кухне на столе стояла плетёная корзинка, а в ней маленькие флакончики, как в отеле, штук десять, и кусочки мыла в бумажных обёртках с надписью «Добро пожаловать!». Рядом — стопка одноразовых тапочек в целлофане.

Максим закрыл дверь изнутри.

— Аня, только не начинай, — сказал он быстро. — Это не то, что ты подумала.

— А что я подумала, Максим?

— Это сестра нашего нового мастера на работе. У неё развод, муж квартиру делит, ребёнок астматик, врач сказал — нужен воздух, озеро. Я пустил на неделю. Бесплатно. По-человечески. Тебе не сказал, потому что ты бы устроила допрос, а у тебя сезон, тебе не до этого, ты и так на взводе.

Я слушала и смотрела на холодильник. На холодильнике, под моим суздальским магнитом с петушком, висел лист в прозрачном файле. Отпечатанный на принтере, аккуратный, с рамочкой и вензелями.

Я подошла и прочитала вслух, медленно:

— «Правила проживания. Заезд с 14:00, выезд до 12:00. Смена белья и уборка включены. Баня — по предварительной договорённости, 1500 рублей за сеанс, дрова включены. Мангал — 500 рублей. Пароль от вай-фая: Beriozki2024. Будем очень благодарны за ваш отзыв на Авито и Суточно! Хозяин Максим, тел…»

Я замолчала. Посмотрела на мужа.

— Максим, у нас есть вай-фай? Когда ты его провел?

Он молчал, глядя в пол.

— «Будем очень благодарны за ваш отзыв на Авито!» — дочитала я. — Бесплатно, значит. Сестра мастера. За отзывы на Авито.

Он сел на табуретку, которую делал мой папа. Потёр лицо ладонями, потом сказал, глядя в окно:

— Ну сдаю. Сдаю, да. Что такого? Пару раз за лето сдал. Она же пустует, Ань. Ты сюда не ездишь, тебе некогда, всё стоит, гниёт, трава по пояс. А тут люди, живые деньги. Я на них насос и поставил, между прочим. И роутер. И бойлер починил.

— Насос ты поставил на тридцать восемь тысяч, которые я тебе перевела третьего июня, — сказала я. — По чеку из «Леруа». А бойлер тут стоял с 2019 года.

— Ну… и на эти тоже. Там же ещё трубы, фитинги, переходники. Ты не представляешь, сколько всё стоит. Ты только про свои огурцы думаешь.

Я действительно не представляла. Я представляла, сколько стоит тонна огурца «Герман», аренда холодильной камеры и час простоя линии, если сломался транспортер. А сколько стоят фитинги к колодезному насосу, я не знала и никогда не проверяла. Максим занимался дачей с тех пор, как у меня пошло производство три года назад. Мне это казалось честным разделением обязанностей: у меня цех, у него дача, он там отдыхает и заодно следит. Я ему доверяла. Дача была папина. Папа умер, мама умерла, это было единственное, что от них осталось, кроме фотографий.

Я вспомнила счета за электричество. Они приходили мне в приложение Тинькофф, списывались автоплатежом. Обычно за дачу летом набегало рублей девятьсот, максимум тысяча. В июне пришло четыре тысячи сто, в июле — пять тысяч триста. Я тогда спросила, он ответил: «Насос новый, мощный, качает постоянно, у нас же жара». Я кивнула и забыла. Насос качает. Бойлер греет воду на чужой душ. Роутер. Чайник. Фен. Стиральная машинка, которая стирает чужое постельное белье.

— Когда ты начал? — спросила я. — С какого времени ты сдаешь мою дачу?

— С июля. Раза три, может, четыре сдал. Не больше. По выходным.

— А крыша бани? Шестьдесят тысяч? Ты за этим тут три дня сидишь, отгулы взял?

— Какая крыша?

— Крыша бани, Максим. Шестьдесят тысяч на профнастил я тебе перевела 18 июля. Ты сказал, бригада будет в августе.

— Материал заказал, — быстро сказал он, не глядя на меня. — Привезут в сентябре, у них очередь на заводе. Бригада тоже занята, сезон у всех строителей. Ты же понимаешь, сейчас…

Я вышла на крыльцо и посмотрела на баню. Крыша была прежняя: старый волнистый шифер, с зелёным мхом у конька, в одном месте подклеенный рубероидом. Этот рубероид клал ещё папа в 2008 году, я помню, как он ругался.

Инна сидела на скамейке у бочки с водой, уже одетая в сарафан, и смотрела на меня издали, с вызовом. Мальчик возился у забора с ведёрком, в котором что-то шевелилось.

Я вернулась в дом. Максим так и сидел на табуретке.

— Значит, так, — сказала я, и голос у меня стал таким, каким я говорю с поставщиками, которые привезли тухлятину. Спокойным, ледяным. — Сейчас ты идешь и говоришь этой Инне, что произошла ошибка, и что ей надо съехать до шести вечера. Деньги за неиспользованные сутки вернешь.

— Ань, ты что, с ума сошла? У неё ребенок! Куда она поедет? У неё оплачено до воскресенья! Три тысячи в сутки!

— Три тысячи в сутки? — переспросила я. — То есть, за три раза по выходным ты заработал тысяч тридцать? А мне рассказывал, что у нас денег нет на новый забор?

Он молчал.

— И коробочку с калитки снимешь. Сейчас же. Отверткой. Саморез за саморезом. Чтобы краски не поцарапать папиной.

— Аня, ну не позорь меня…

— Я тебя позорю? — я почувствовала, как снова начинает дрожать голос. — Ты мою дачу, дачу моего отца, превратил в бордель посуточный, пока я на заводе пашу по 12 часов! Ты пускаешь сюда чужих баб в мой гамак, топчешь мамины флоксы машинами! Ты берешь у меня деньги на крышу, которой нет! И я тебя позорю?

Я не кричала. Я говорила тихо, но он пятился.

— Я подам на развод, — сказала я вдруг, и сама испугалась этих слов, потому что до этой секунды я об этом не думала. Слова вылетели сами.

Максим побелел второй раз за день. Теперь уже по-настоящему.

— Ань, ты чего…

— А еще я сейчас позвоню в налоговую и спрошу, как там самозанятость оформляется для сдачи дачи, — продолжала я. — Или ты как ИП зарегистрировался? Нет? А Роспотребнадзор знает, что ты тут гостиницу устроил без воды питьевой по нормам?

Он смотрел на меня и не узнавал. Еще бы. Он привык, что я — Анька, которая в мыле, в огурцах, которая только и говорит про бочки и соль. А тут стояла другая Анька.

Инна уехала через час. Скандалила, требовала вернуть деньги за двое суток, грозилась написать плохой отзыв на Авито. Я молча перевела ей шесть тысяч со своей карты и сказала:

— Отзыв напишите обязательно. Напишите: хозяйка вернулась без предупреждения и выгнала. Так и будет честно.

Она уехала, подняв пыль, по моим флоксам.

Мы остались вдвоем с Максимом на моей даче. Он сидел на крыльце и курил, хотя бросил пять лет назад.

— Ань, ну прости, — сказал он. — Я просто… я хотел как лучше. Хотел денег заработать, тебе помочь. Ты же вечно говоришь, что денег нет, что цех надо расширять. Я мужик, я должен приносить.

— Помочь? — я села рядом. — Ты знаешь, сколько стоит эта дача? Не в деньгах. Это папина дача. Он её своими руками строил. Каждую доску. А ты сюда чужих пускаешь, чтобы они тут пили и в бане своей…

Я не договорила.

Вечером я уехала одна. Максим остался снимать коробочку и отмывать дом от чужого запаха. Он звонил мне каждый день неделю.

А через неделю я приехала снова, уже с юристом. Не разводиться. А переоформлять документы. Дача была оформлена на нас обоих — мы покупали её в браке, хотя деньги давали мои родители. Я тогда по глупости согласилась на совместную собственность.

Юрист составил договор. Максим переписал свою долю на меня за те самые 98 тысяч, которые я ему переводила на насос и крышу. Сказал, что так будет честно. И еще написал расписку, что обязуется вернуть деньги за летнюю аренду — 36 тысяч, которые он заработал за июль-август. Перевел на следующий день.

Мы не развелись. Мы разъехались на два месяца. Он жил в городе, я — то в цеху, то на даче. Я перекрыла крышу бани сама. Наняла бригаду, выбрала красивый коричневый профнастил. Сама стояла и смотрела, как они кладут.

А потом, в октябре, когда сезон огурцов закончился, я приехала на дачу, а там Максим. Сидел на крыльце, топил баню. Настоящую, для нас. Без всяких правил проживания.

— Я коробочку выкинул, — сказал он. — И аккаунт на Авито удалил. И… я устроился на вторую работу, в такси по выходным. Хочу тебе долг отдать быстрее.

Я посмотрела на него, на баню с новой крышей, которая блестела на солнце, на свои флоксы, которые он пересадил и которые прижились, и кивнула.

— Пойдем, — сказала я. — Проверим, как крыша держит тепло.

Гамак я, кстати, постирала и убрала в дом. Больше я в нем чужих баб не увижу. Только сама буду лежать. И только когда захочу.

А коробочку с калитки я оставила себе на память. Лежит в ящике с инструментами. Как напоминание, что иногда надо приезжать без звонка.