GOODKIRA

Cоветы для жизни в гармонии с природой и собой

Блоги

9. *Приехал мужик в тайгу — лес валить

*Приехал мужик в тайгу — лес валить*

Приехал он в тайгу поздней осенью. Не по романтике. По нужде. В городе работы не стало, завод встал, жена ушла к другому, квартиру они разменяли, и ему досталась комната в коммуналке и долги. А тут — знакомый позвонил: «Слушай, Гриш, у нас в леспромхозе людей не хватает. Тайга. Работа тяжёлая, но платят. И жильё дают. Поедешь?»

Гриша поехал. Ему было сорок два. Рост — под метр девяносто. Руки — как лопаты. Лицо — обветренное, с морщинами у глаз. Он умел всё: и топором, и бензопилой, и трактор завести в минус тридцать. А вот жить один — не умел.

Поселили его в бараке на краю посёлка. В бараке — восемь мужиков. Все — такие же, как он. Кто от жены сбежал. Кто от долгов. Кто от себя самого. Печка-буржуйка. Нары в два ряда. Запах солярки, пота и сушёных носков. По вечерам — картошка в мундире, сало, чай из жестяной кружки. И разговоры. Всегда одни и те же разговоры.

Месяц валит, два, три…

Работа — с рассвета до темноты. Встаёшь в шесть. Завтрак — каша, хлеб, чай. Потом — в лес. Снег по колено. Мороз — минус двадцать. Бензопила ревёт. Деревья падают. Одно за другим. К вечеру руки не чувствуются. Спина гудит. Приходишь в барак — и падаешь на нары. И так каждый день.

Сначала Гриша думал, что он выдержит. Что ему только работа и нужна. Что ему никто не нужен. Он так жене говорил, когда она уходила: «Мне никто не нужен! Я сам по себе! Я — мужик!» А потом, через три месяца, он понял, что врал. И себе, и ей.

Потому что человек — он не может один. Не может. Ему нужно, чтобы кто-то ждал. Чтобы кто-то спросил: «Ты поел? Ты замёрз? У тебя руки не болят?» Ему нужно, чтобы кто-то рядом молчал. Просто молчал. И этого молчания было бы достаточно.

А в бараке — одни мужики. Они молчат по-другому. Они молчат про тоску. Они шутят про баб. Они рассказывают анекдоты. Они смеются. А глаза у всех — тоскливые. Как у собак, которых бросили на цепи.

И вот однажды вечером, когда они сидели у печки и пили чай, Гриша сказал тихо, будто сам себе:

— Мужики, а… А тут у вас… Ну… Женщины есть?

Мужики переглянулись. И засмеялись. Не зло. По-доброму. Как смеются над новичком, который только что понял, что в тайге — тяжело.

— А то как же! — сказал бригадир, дядя Коля, которому было под шестьдесят и который в тайге жил уже двадцать лет. — Женщины есть. Одна. На весь посёлок одна такая… Свободная.

— Кто? — спросил Гриша.

— Любаша, — сказал дядя Коля. — Сходи к Любаше. Она за бутылку всем даёт.

И мужики снова засмеялись. А Гриша покраснел. Он не хотел, чтобы смеялись. Он не про это спрашивал. Он спрашивал про тепло. Про человеческое тепло. А они ему — про бутылку.

Но он взял бутылку. Не потому, что поверил. А потому, что ему было стыдно признаться, что ему просто хочется поговорить с женщиной. Что ему хочется, чтобы женщина посмотрела на него не как на лесороба, а как на человека. Что ему хочется, чтобы его не боялись. Что ему хочется, чтобы его пожалели.

Он взял бутылку. Самую дешёвую. В магазине при леспромхозе. И пошёл.

Любаша жила на другом конце посёлка. В маленьком домике с покосившимся забором. В окнах — свет. Тёплый. Жёлтый. Гриша постоял у калитки. Подумал: «Вернуться? Не позориться?» А потом подумал: «А куда возвращаться? В барак? К мужикам, которые смеются?» И постучал.

Дверь открыла женщина. Лет пятидесяти. Худая. С седыми прядями в тёмных волосах. С уставшими глазами. В старом халате и в шерстяных носках. Она посмотрела на Гришу. Посмотрела на бутылку в его руке. И сказала:

— Заходи. Только бутылку убери. Я не пью.

Гриша растерялся. Он думал, что она обрадуется бутылке. Что она скажет: «О, давай!» А она сказала: «Убери». И он убрал. Поставил бутылку за порог. И вошёл.

В доме было тепло. Пахло хлебом. И травами. На столе — самовар. На плите — кастрюля. На подоконнике — герань. На стене — фотографии. Много фотографий. Мужчина в военной форме. Мальчик в школьной форме. Девочка с косичками. И сама Любаша — молодая, красивая, с длинной косой.

— Садись, — сказала Любаша. — Чай будешь?

— Буду, — сказал Гриша. И сел. И вдруг почувствовал, что у него дрожат руки. Не от мороза. От волнения. Потому что он три месяца не сидел за столом, где пахнет хлебом. Три месяца не пил чай из чашки. Только из жестяной кружки. Три месяца не разговаривал с женщиной.

Любаша налила ему чай. Поставила перед ним тарелку с пирогами. С капустой. И села напротив. И посмотрела на него. Долго. Внимательно. Как смотрят на человека, которого видят впервые. И видят насквозь.

— Ты — новый? — спросила она.

— Новый, — сказал Гриша. — Гриша. Григорий.

— А я — Люба, — сказала она. — Любовь Петровна. Но все зовут Любашей. Привыкли.

— А… А мужики сказали… — начал Гриша. И замолчал. Ему стало стыдно. Ему стало так стыдно, что он захотел встать и уйти. Потому что он понял, что мужики соврали. Что Любаша — не такая. Что она — не «за бутылку». Что она — обычная женщина. Уставшая. Одинокая. Как и он.

А Любаша улыбнулась. Горько. И сказала:

— Знаю я, что они сказали. Они всем так говорят. Они всем новичкам так говорят. Потому что им смешно. Потому что им больше не над чем смеяться. А ты — не первый, кто ко мне с бутылкой приходит. И не последний. Только ты — первый, кто покраснел.

Гриша посмотрел на неё. И сказал честно:

— Люба, прости. Я… Я не за этим пришёл. Я… Я просто… Я три месяца в бараке. Я три месяца с мужиками. Я… Мне поговорить хочется. По-человечески. Я жену… Жена ушла. Я один. Я… Я не знаю, что я пришёл. Прости.

Любаша молчала. Потом встала. Подошла к окну. Посмотрела на снег. И сказала:

— А мой муж умер. Десять лет назад. В тайге. Лес валил. Дерево упало не туда. А сын… Сын уехал в город. Женился. Не пишет. Дочка… Дочка тоже в городе. У неё свои дети. А я — тут. Одна. В этом доме. И все думают, что я — за бутылку. Потому что я — одна. Потому что ко мне мужики ходят. Потому что я их чаем пою. Потому что я их жалею. А они думают, что я… Эх.

Она заплакала. Тихо. Без звука. Слёзы текли по её щекам. А она их не вытирала. Потому что руки у неё были заняты — она держала чашку. Держала крепко. Как будто боялась, что чашка упадёт.

Гриша встал. Подошёл к ней. И сказал:

— Люба, не плачь. Не надо. Я… Я уйду. Я не буду тебя беспокоить. Я… Я просто… Спасибо за чай. Спасибо за пироги.

А Любаша сказала:

— Не уходи. Посиди ещё. Мне… Мне тоже поговорить хочется. Мне тоже одиноко. Ты не думай, что я… Я — не такая. Я — просто… Я — человек. Мне тоже нужен человек. Чтобы поговорить. Чтобы чай попить. Чтобы не одной.

И Гриша остался. Он сидел у неё до поздней ночи. Они пили чай. Ели пироги. Разговаривали. Про тайгу. Про лес. Про город. Про жён, которые ушли. Про мужей, которые умерли. Про детей, которые не пишут. Про одиночество. Про то, как тяжело одному. Про то, как страшно одному.

Когда Гриша уходил, Любаша сказала ему:

— Гриша, ты приходи. Без бутылки. Просто приходи. Чай попьём. Я тебе пироги напеку. С картошкой. Ты любишь с картошкой?

— Люблю, — сказал Гриша. И улыбнулся. Впервые за три месяца он улыбнулся. По-настоящему.

И он стал приходить. Каждый вечер. После работы. Без бутылки. С хлебом. С сахаром. С дровами — он ей дрова колол. Потому что у неё дрова кончались. А она ему — пироги. И чай. И разговоры.

Мужики в бараке смеялись. Говорили: «Ну что, Гриша? Любаша-то как? За бутылку даёт?» А Гриша молчал. Он не хотел им ничего объяснять. Потому что они бы не поняли. Потому что они думают, что женщина — это «за бутылку». А он понял, что женщина — это чай. Это пироги. Это тепло. Это разговоры. Это когда тебя ждут. Это когда тебе говорят: «Ты пришёл? Замёрз? Садись. Чай горячий».

Прошёл месяц. Потом ещё месяц. Потом ещё. Гриша уже не жил в бараке. Он переехал к Любаше. Не потому, что она «дала». А потому, что он её пожалел. А она его пожалела. А жалость — она сильнее любви. Потому что любовь — она про страсть. А жалость — она про жизнь. Про то, что два одиноких человека нашли друг друга в тайге. В снегу. В морозе. В одиночестве.

Он починил ей забор. Он починил ей крышу. Он починил ей печку. Она ему — постирала рубашки. Она ему — сшила тёплые носки. Она ему — каждый вечер варила суп. И они жили. Как муж и жена. Без свадьбы. Без штампа. Без бутылки. Просто жили.

А мужики в бараке всё смеялись. Говорили: «Гриша, ты что, влюбился? В Любашу? В старуху?» А Гриша говорил: «Да. Влюбился. А вы — завидуйте. Потому что у вас — барак. А у меня — дом. У вас — жестяная кружка. А у меня — чашка. У вас — смех. А у меня — тепло».

Весной Любаша заболела. Простудилась. Лежала с температурой. Гриша не пошёл в лес. Он остался с ней. Он ей чай носил. Он ей компрессы делал. Он ей лекарства покупал. Он сидел у её кровати и говорил: «Люба, не умирай. Не надо. Ты мне нужна. Ты мне очень нужна». А она говорила: «Гриша, я не умру. Я ещё пироги тебе не напекла. С картошкой. Ты же любишь с картошкой».

Она выздоровела. А Гриша понял, что он её любит. По-настоящему. Не как мужик бабу. А как человек человека. Как одинокий — одинокую. Как тот, кто три месяца валил лес и думал, что ему никто не нужен, — ту, которая десять лет жила одна и думала, что она никому не нужна.

Летом к Любаше приехал сын. Из города. С женой. С детьми. Он посмотрел на Гришу. Посмотрел на маму. И сказал: «Мам, ты что? Ты с этим… С лесорубом? Ты с ума сошла?» А Любаша сказала: «Сынок, ты десять лет ко мне не приезжал. А Гриша — приезжает каждый вечер. Ты десять лет мне не звонил. А Гриша — каждый вечер спрашивает, как я себя чувствую. Ты — мой сын. А Гриша — мой муж. Понял?»

Сын замолчал. И уехал. А потом — стал звонить. Стал писать. Стал приезжать. Потому что понял, что мама — живая. Что мама — счастливая. Что мама — не одна. Что у мамы есть человек.

А Гриша… Гриша остался в тайге. Он больше не валил лес. Он стал сторожем. В леспромхозе. Потому что ему уже тяжело было валить лес. Потому что ему было пятьдесят. Потому что у него спина болела. Но он был счастлив. Потому что у него был дом. У него была Любаша. У него был чай. У него были пироги. У него было тепло.

И когда новые мужики приезжали в тайгу — лес валить — и спрашивали: «Мужики, а тут у вас женщины есть?» — старые мужики говорили: «Сходи к Любаше. Она за бутылку всем даёт». А Гриша говорил: «Не слушайте их. Любаша — моя жена. А вы — идите в барак. И не смейтесь. Потому что смеяться над одиночеством — грех. А Любаша — она не за бутылку. Она — за чай. Она — за тепло. Она — за человеческое».

И новые мужики сначала смеялись. А потом — понимали. Потому что в тайге — все одинокие. Все. И всем нужен чай. И всем нужны пироги. И всем нужен человек. Который скажет: «Ты пришёл? Замёрз? Садись. Чай горячий».

А Гриша и Любаша жили долго. До самой старости. Они похоронили друг друга? Нет. Они жили. Они жили и каждый вечер пили чай. И ели пироги. С картошкой. Потому что Гриша любил с картошкой. А Любаша любила, когда Гриша ест её пироги. И говорит: «Люба, вкусно. Очень вкусно».

И знаете, что я понял из этой истории? Что мужик в тайгу едет не лес валить. Он едет от одиночества. А Любаша — она не «за бутылку». Она — за тепло. Она — за то, чтобы её пожалели. Чтобы её послушали. Чтобы её не считали «бабой за бутылку». А считали человеком.

Поэтому, если вам скажут: «Сходи к верьте. Сходите к Любаше. Без бутылки. С хлебом. С чаем. С добрым словом. И вы увидите, что Любаша — она не за бутылку. Она — за человеческое. Она — за то, чтобы её любили. Чтобы её ждали. Чтобы её не бросали.

Потому что в тайге — все одинокие. И всем нужен человек. И всем нужен чай. И всем нужны пироги. С картошкой.