Какая еще психбольница?! Я пришла

Какая еще психбольница?! Я пришла отобрать у невестки ребенка!

«Подпишите согласие на проверку у психиатра, Ангелина Терентьевна!»

Дверной звонок зашелся частой, истеричной дробью. Звонивший не снимал пальца с кнопки, будто в подъезде начался пожар.

Варвара отодвинула от себя клавиатуру, свернула на мониторе ведомость погрузки лесовозов и потерла переносицу. Третий час дня. Лёвка только-только пришел со второй смены, скинул у порога ранец и раскладывал на письменном столе тетради.

— Мам, это кто так колотит? — мальчик насторожился, сжимая в руке синюю шариковую ручку.

— Сиди, уроки делай. Сама разберусь.

Варвара подошла к выходу и глянула в глазок. На лестничной площадке высилась Ангелина Терентьевна. Бывшая свекровь расправила плечи драпового пальто брусничного цвета, подбородок задрала так, словно принимала военный парад. Рядом переминалась с ноги на ногу незнакомая женщина средних лет в строгой куртке, с картонным планшетом в руках.

Варвара повернула защелку и распахнула створку.

— Открывай шире, нечего в щель глядеть! — звонким, командным голосом отчеканила свекровь, даже не подумав поздороваться. — Комиссия пришла! По официальному сигналу! Пора вывести тебя на чистую воду, пока ребенка окончательно не сгубила!

Вторая женщина достала из кармана красное удостоверение:

— Отдел опеки и попечительства районной администрации, инспектор Гавриловна. В наш отдел поступило письменное обращение от бабушки несовершеннолетнего. Сигнал о ненадлежащем исполнении родительских обязанностей и создании угрозы здоровью ребенка. Мы обязаны провести осмотр жилья.

У Варвары внутри все закипело, но голос остался твердым:

— Какой еще угрозы? Вы в своем уме?

— В самом полном! — Ангелина Терентьевна ринулась вперед, норовя протиснуться в прихожую прямо в грязных уличных сапогах. — Поглядите на нее, Гавриловна! Глаза бесстыжие! Дома сутками торчит, делает вид, что при деле, а мальчишка брошен на произвол судьбы! Ни режима, ни горячего питания, сплошная сухомятка!

— Сапоги снимите, — Варя преградила дорогу, выставив ладонь. — Вы не на митинге. Разувайтесь у порога.

Свекровь насупилась, смерила Варвару испепеляющим взором, но инспектор уже стягивала короткие ботинки, аккуратно пристраивая их на коврике. Пришлось и Ангелине Терентьевне согнуться и расстегнуть молнии.

Из комнаты вышел Лёвка. Он аккуратно прикрыл за собой дверь и встал рядом с матерью:

— Здравствуйте.

— Лёвушка, внучек! — свекровь попыталась протянуть к нему руки, обтянутые кожаными перчатками. — До чего мать тебя довела! Бледный весь, щеки ввалились! Обноски на тебе какие-то!

— Это не обноски, бабушка, — насупился Лёвка, отступая на шаг за спину матери. — Это мне на день рождения подарили. Мы с мамой в спортивном магазине выбирали.

— Не учи бабушку! — отрезала Ангелина Терентьевна. — Я лучше знаю, как должен выглядеть ухоженный ребенок!

Гавриловна молча прошла по коридору, цепко оглядывая углы. В квартире пахло вымытыми полами и тушеной капустой. Никакой пыли, на полках ровные стопки книг, в прихожей висят две куртки — взрослая и детская.

— Покажите комнату мальчика, — попросила инспектор.

В детской Лёвка подошел к своему столу. На стене висело расписание уроков в пластиковом файле, рядом — календарь тренировок.

Инспектор подошла ближе, разглядывая приколотые кнопками бумаги:

— Бассейн?

— Да, три раза в неделю, — пояснил мальчик. — В понедельник, среду и пятницу. Вот справка от педиатра, нас перед старшей группой всех проверяли.

Гавриловна провела пальцем по деревянной поверхности стола, заглянула на полку с учебниками:

— Освещение правильное, слева. Спальное место покажите.

Кровать была застелена клетчатым покрывалом, подушка взбита, на стуле висели отглаженные школьные брюки.

— Показуха! — не унималась Ангелина Терентьевна, топчась у подоконника. — Она знала, что я приду! Специально все вылизала! А вы в ящики загляните! В холодильник ее загляните! Ребенок жалуется, что неделями мяса не видит!

Лёвка сердито глянул на бабушку:

— Когда это я жаловался? Я вам вообще два месяца не звонил!

Свекровь задохнулась от такой дерзости, лицо ее пошло багровыми пятнами:

— Молчи, когда старшие говорят! Мать тебя против родни настраивает, вот ты и врешь! Гавриловна, запишите: ребенок запуган! Он боится сказать правду при матери!

— Я не запуган, — буркнул Лёвка. — Просто вы кричите всегда.

Инспектор что-то быстро черкнула шариковой ручкой на своем планшете и повернулась к Варваре:

— Пройдемте на кухню.

На кухне царил строгий порядок. На плите стояла эмалированная кастрюля. Гавриловна подошла, приподняла крышку — внутри был свежий борщ с крупными кусками говядины. Затем инспектор открыла холодильник: на полках стояли контейнеры с творогом, упаковка масла, стеклянная банка с молоком, лоток яиц, в нижнем отсеке лежали яблоки и морковь.

— Продуктовый набор полноценный, — вслух констатировала чиновница, внося пометку. — Следов антисанитарии не обнаружено.

— Да это она к вашему приходу купила! — взвилась свекровь, потрясая кулаком. — Залезла в долги и набила полки! А на какие шиши, спрашивается?! Сидит дома, штаны протирает перед компьютером! Ни трудовой книжки, ни стабильного заработка!

Варвара скрестила пальцы в замок, чувствуя, как внутри нарастает холодное бешенство:

— У меня официальный договор с транспортным предприятием. Я оформлена самозанятой, плачу налоги и веду диспетчерский учет рейсов. Мой доход в полтора раза выше, чем у вашего сына, который до сих пор ищет свое истинное призвание.

— Не смей трогать Владика! — взвизгнула Ангелина Терентьевна. — Мой сын — дипломированный специалист! Он временно в поиске достойного места! А ты заграбастала двухкомнатную квартиру и жируешь тут на его алименты!

Варя не удержалась и рассмеялась — коротко и зло:

— На чьи алименты? На те три копейки, которые он перевел в июле, когда приставы наложили арест на его подержанную иномарку? Вы хоть знаете, сколько стоит зимняя куртка и ботинки для десятилетнего пацана? Ваш Владик за два года даже коробки конфет сыну на Новый год не прислал!

— Потому что ты его растоптала! — свекровь наступала, брызгая слюной. — Ты выжила его из законного жилья! Внуку положена четверть этой площади! Владик благородно уступил, а ты пользуешься его добротой! Но лавочка закрыта, милочка!

Гавриловна подняла руку, пресекая крик:

— Граждане, прекратите базар. Мы проверяем условия жизни несовершеннолетнего, а не делим ваше имущество. По факту осмотра: условия проживания ребенка признаны полностью удовлетворительными. Повода для принятия мер реагирования отдел опеки не видит.

— Как это не видит?! — Ангелина Терентьевна схватила инспектора за рукав куртки. — Вы с ума сошли?! Я требую немедленно изъять мальчика! Я вчера подала встречное требование о передаче опеки мне! Я родная бабушка, у меня трехкомнатная квартира, стаж сорок лет! Я ребенка на ноги поставлю, а эту вертихвостку лишить родительских прав!

Гавриловна медленно высвободила руку из цепких пальцев старухи. Взгляд инспектора стал жестким:

— Гражданка, о каком изъятии вы говорите? Лишение родительских прав возможно исключительно по решению суда при доказанном систематическом насилии или алкоголизме. Здесь нет даже намека на подобное. Мать работает, ребенок ухожен, одет, сыт, занимается спортом.

— Тогда оформляйте предварительную опеку на меня! — свекровь полезла в карман пальто и достала сложенный вчетверо лист бумаги. — Вот копия моего заявления! Я требую передать ребенка мне на воспитание прямо сегодня! А эту квартиру мы опечатаем через суд до совершеннолетия Льва, чтобы ноги ее здесь не было!

И тут Ангелина Терентьевна достала второй лист. Она развернула его с торжеством, как козырную карту.

— А вот это — главное! — закричала она. — Подпишите согласие на проверку у психиатра, Ангелина Терентьевна! То есть… Подпишите согласие на проверку у психиатра, Варвара! Я уже договорилась! В психбольнице её проверят! Она у нас ненормальная! Она дома сидит, с компьютером разговаривает! Она Лёвку против всех настраивает! Это же психическое заболевание! Её надо в психбольницу! А Лёвку — мне!

Варвара посмотрела на лист. Там было написано: «Прошу направить гражданку Варвару на психиатрическое освидетельствование в связи с неадекватным поведением». И подпись Ангелины Терентьевны.

Варвара сказала спокойно, так спокойно, что даже Гавриловна удивлённо посмотрела на неё:

— Какая ещё психбольница?! Я пришла отобрать у невестки ребенка! — это вы пришли. А я — мать. И я никуда не пойду. Ни в какую психбольницу. Потому что я здорова. А вы, Ангелина Терентьевна, вы пришли отобрать у меня ребёнка. И вы притащили сюда опеку. И вы хотите, чтобы меня признали ненормальной. Только потому, что я не отдаю вам Лёвку и квартиру.

Гавриловна сказала:

— Гражданка, психиатрическое освидетельствование без согласия человека возможно только по решению суда. И только если есть угроза для себя или окружающих. Здесь угрозы нет. А вот ваше поведение, Ангелина Терентьевна, вызывает вопросы. Вы кричите на ребёнка. Вы хватаете меня за рукав. Вы требуете изъять ребёнка без оснований. Это — давление на органы опеки.

Ангелина Терентьевна побагровела ещё сильнее. Она сказала:

— Вы что, с ней заодно? Вы что, не видите, что она ненормальная? Она сидит дома! Она не работает! Она…

Варвара сказала:

— Ангелина Терентьевна, я работаю. У меня договор. У меня налоги. У меня ведомости погрузки лесовозов на компьютере. Вы видели мой компьютер? Я веду диспетчерский учёт. Я зарабатываю в полтора раза больше вашего Владика. И я не сижу дома. Я работаю дома. А Лёвка ходит в бассейн три раза в неделю. Он ест борщ с говядиной. Он носит новую куртку. Он делает уроки. Он не запуган. Он просто не любит, когда на него кричат. Как и я.

Лёвка подошёл к маме и взял её за руку. Он сказал Гавриловне:

— Тётя, я не хочу к бабушке. Я хочу с мамой. Мама меня не обижает. Мама мне готовит. Мама со мной уроки делает. Бабушка всегда кричит. Она меня ругает за то, что я в обносках. А это не обноски. Это мне мама подарила.

Гавриловна записала слова Лёвки в планшет. Она сказала:

— Лев, мы тебя услышали. Никто тебя никуда не забирает. Ты остаёшься с мамой. А бабушке мы объясним порядок.

Ангелина Терентьевна закричала:

— Я в суд подам! Я Владика приведу! Владик подтвердит, что она ненормальная! Владик скажет, что она его выжила из квартиры!

Варвара сказала:

— Приводите Владика. Пусть он придёт и скажет, сколько алиментов он перевёл за два года. Пусть он скажет, когда он последний раз прислал Сене конфеты на Новый год. Пусть он скажет, где он был, когда Сеня болел. Я была. А он — в поиске достойного места.

В этот момент зазвонил телефон. Это был Владик. Ангелина Терентьевна схватила трубку и закричала в неё:

— Владик! Сынок! Приезжай срочно! Твоя бывшая совсем обнаглела! Опека её покрывает! Она меня не слушает! Приезжай и забери Лёвку!

Владик приехал через полчаса. Он стоял в прихожей, мялся, смотрел в пол. Он сказал:

— Варь, ну ты… Ты чего маму доводишь? Мама же переживает. Мама же хочет, как лучше.

Варвара сказала:

— Владик, твоя мама хочет отобрать у меня Лёвку. Она хочет отправить меня в психбольницу. Она притащила опеку. Она говорит, что я ненормальная, потому что я работаю дома. А ты что хочешь? Ты хочешь, чтобы Лёвка жил с твоей мамой? Чтобы он жил в трёхкомнатной квартире твоей мамы, где на него будут кричать? Или ты хочешь, чтобы он жил со мной?

Владик молчал. Он посмотрел на Лёвку. Лёвка сказал:

— Пап, я не хочу к бабушке. Я хочу с мамой.

Владик сказал:

— Мам, ну ты… Ты перегнула. Ты же говорила, что просто поговоришь. А ты опеку притащила. А ты про психбольницу…

Ангелина Терентьевна сказала:

— Владик! Ты что, на её сторону? Ты же мой сын! Ты должен быть на моей стороне!

Владик сказал:

— Мам, я не на чьей стороне. Я просто вижу, что у Вари чисто. Что у Лёвки всё есть. Что он сыт. Что он одет. Что он в бассейн ходит. А ты… Ты кричишь. Ты… Ты в психбольницу её хочешь. Мам, это перебор.

Гавриловна собрала свои бумаги и сказала:

— Проверка закончена. Акт составлен. Условия удовлетворительные. Жалоба бабушки не подтвердилась. Повторное необоснованное обращение в опеку может расцениваться как клевета. А по вопросу психиатрического освидетельствования — у вас нет оснований. Если вы подадите в суд, суд вам откажет. И я это в акте зафиксирую.

Ангелина Терентьевна ушла, хлопнув дверью. Владик ушёл за ней. Лёвка стоял и смотрел, как закрывается дверь.

Вечером Варвара сварила Лёвке какао. Лёвка сказал:

— Мам, а бабушка больше не придёт с опекой?

Варвара сказала:

— Нет, солнышко. Больше не придёт. Потому что опека написала, что у нас всё хорошо. Потому что ты сказал правду. Потому что мы с тобой — семья. И никакая психбольница нам не страшна.

Через месяц Ангелина Терентьевна всё-таки подала в суд. Она просила лишить Варвару родительских прав и передать Лёвку ей. Судья посмотрел акт опеки, послушал Лёвку, послушал Варвару, послушал Владика, который сказал: «Я не хочу, чтобы сына забирали у матери». Судья сказал:

— В иске отказать. Оснований для лишения родительских прав нет. Ребёнок остаётся с матерью. Бабушке рекомендуется наладить общение с внуком без давления и без привлечения органов опеки.

Ангелина Терентьевна вышла из суда и сказала Варваре:

— Ты всё равно ненормальная. Ты всё равно…

Варвара сказала:

— Ангелина Терентьевна, я нормальная. Я мать, которая работает дома, платит налоги, кормит сына борщом и водит его в бассейн. А вы — бабушка, которая хотела отправить меня в психбольницу, чтобы отобрать ребёнка и квартиру. Вот и всё. И если вы хотите видеть Лёвку, приходите тихо. Без опеки. Без психбольницы. Без крика. С конфетами. Как бабушка. А не как комиссия.

Сейчас Варвара живёт в своей двухкомнатной квартире. Лёвка ходит в бассейн. Лёвка делает уроки. Лёвка ест борщ. Владик иногда звонит. Иногда присылает алименты. Не три копейки, а как положено, потому что приставы снова наложили арест на его иномарку. А Ангелина Терентьевна… Она один раз пришла тихо. Без пальто брусничного цвета. Без комиссии. С коробкой конфет. Постучала. Сказала: «Лёвушка, я к тебе». Лёвка открыл. Он сказал: «Здравствуй, бабушка. Заходи. Мама борщ сварила».

И если Варвару теперь спросят: «А ты не боишься, что свекровь снова придёт с опекой и с психбольницей?» — она ответит:

— Нет. Я не боюсь. Потому что один акт опеки, где написано «условия удовлетворительные», сильнее, чем сто заявлений про психбольницу. И один ребёнок, который говорит «я хочу с мамой», сильнее, чем вся комиссия.