Твоя жена нас не позвала? Странная она

*— Твоя жена нас не позвала? Странная она стала, — заявила мать, садясь к столу. Вероника ждала*

Тележка ехала мягко, колесо на этот раз не скрипело, и Глеб воспринял это как хороший знак. В корзине уже лежали два лимона, пучок кинзы и коробка с эклерами, которую он ухватил последним движением, будто выиграл ее у судьбы. Вероника шла на полшага впереди и щелкала пальцем по списку в телефоне. Суббота обещала быть отличной.

— Еще оливки, — сказала она, не оборачиваясь. — И красный лук. Ты опять взял сладкое?

— Я взял стратегический запас радости, — отозвался Глеб. — Праздник без десерта — это собрание.

— Собрание с салатами.

— Собрание с салатами — это еще хуже. Это уже заседание.

Она засмеялась и свернула к дальнему стеллажу, за консервы. Телефон в кармане Глеба завибрировал, он посмотрел на экран, и лицо у него сделалось ровным, как гладильная доска. «Раиса Петровна». Он выдохнул и принял вызов.

— Да, слушаю.

— Глебушка, ну поздравляю вас! — голос был сладкий, тягучий. — Твоя-то в начальницы вышла! Ты же сам мне позвонил, помнишь, в среду. Я аж прослезилась.

— Помню. Спасибо.

— А завтра суббота, — сказала она с нажимом.

Глеб перевел взгляд на конец ряда, где Вероника изучала банку с фасолью, и незаметно понизил голос.

— Суббота. И что?

— Как что? Я в городе буду. Дела кое-какие. Могу заглянуть.

— Не надо заглядывать, — сказал он быстро. — Меня дома не будет. Я как раз уеду.

— Куда это?

— В город. Тоже в город. Мы с городом сегодня очень популярны.

— Ну ладно, ладно, не переживай, — пропела Раиса Петровна. — Не переживай ты так, сынок.

И — гудки.

Она положила трубку и посмотрела на сестру, сидевшую напротив. Подняла большой палец вверх, довольная, как кошка у пустой миски.

— Зря шифруется, — сказала она. — Дома будут. Никуда он не поедет. Стол накроют, гостей позовут, а нас, значит, за скобки.

Глеб сунул телефон в карман и постоял секунду, глядя на коробку с эклерами так, будто она задолжала ему денег. Вероника вернулась с фасолью и сразу все увидела — у нее был талант читать его лицо, как афишу.

— Что случилось?

— Звонила Раиса. Говорит, завтра будет в городе. Может, зайдет.

— И?

— И я сказал, что меня не будет.

— Не переживай, — Вероника положила банку в тележку и взяла его под руку. — Пошли на кассу, у нас еще лед не куплен.

Она умела не раздувать. Мачеху Глеба она запомнила крепко и с первой встречи — женщину, которая появилась в его жизни, когда мальчику было девять и в доме еще пахло больницей. Потом родились две девочки, и старший брат превратился в мебель, о которую удобно вытирать настроение. Он уехал сразу, как только смог собрать сумку.

— Артема набери, — напомнила Вероника у кассы. — А то он у нас теперь влюбленный, время не чувствует.

Глеб набрал.

— Артем, завтра в двенадцать. Не в час, не в полвторого. В двенадцать.

— Да помню я! — раздалось в трубке. — Мы с Дашей уже подарок купили, Соня помогала выбирать. Полина рисунок нарисовала, между прочим, с тортом и шариками.

— Передай Полине, что она принята в оргкомитет, — усмехнулся Глеб.

Артем женился недавно, привел в дом женщину с дочкой и светился так, что Глеб иногда ловил себя на белой зависти. Ему нравилось это видеть — значит, у людей бывает.

Повышение к Веронике пришло само, без интриг. В среду ее позвали и сказали: отдел твой. Прежнего руководителя увели деликатно, перевели в другой офис, где завал стоял выше человеческого роста, и он через несколько дней сам написал заявление. Коллеги удивлялись скорости, кто-то поджимал губы, но начальство верило, а Вероника не собиралась подводить.

— Отметим по-маленькому, — сказала она вечером. — Только свои. Человек десять.

— Десять — это по-маленькому?

— Десять — это по-любимому.

Суббота началась спокойно. В начале одиннадцатого позвонила Раиса Петровна и поздравила Веронику — тепло, длинно, с обязательным «умница, я всегда знала». Вероника поблагодарила, положила трубку и подумала, что это лучшее, что могла придумать эта женщина. Все, поздравила. Тема закрыта.

К двенадцати пришла Соня с мужем Пашей и вручила коробку, в которой обнаружился огромный игрушечный микрофон и корона из фольги.

— Начальнику отдела положено, — торжественно сказала Соня. — Микрофон — чтобы всех перекричать, корона — чтобы никто не спорил.

— Корона мне мала, — заявила Вероника, примеряя. — Придется расти.

Следом ввалились Артем с Дашей, потом подруга Алиса с бутылкой чего-то игристого. Ждали еще Романа с женой — Вероника когда-то работала с ним и относилась к нему как к брату по оружию.

Стол был почти накрыт. Глеб выносил тарелки, Вероника ушла переодеваться — платье висело в спальне со вчерашнего дня и требовало торжественного выхода.

Звонок в дверь.

— Артем, открой, это Ромка, — крикнул Глеб, воюя с пробкой.

Артем ушел в прихожую. Вернулся через минуту. Глаза круглые, как розетки под варенье.

Глеб понял все без слов. Поставил бутылку и пошел в гостиную.

Раиса Петровна уже сидела за столом, отодвинув стул с торца, — не с краю, а именно в центре композиции. Пальто она бросила на кресло. Двух ее дочерей пока не было, но Глеб знал: они не ходят по одной. Они ходят фронтом, с мужьями.

— Здравствуй, сынок, — сказала она громко. — Твоя жена нас не позвала? Странная она стала. Гордая, видать, теперь. Начальница.

В спальне Вероника замерла с застежкой в руке. Голос был слышен отчетливо.

Открытых войн между ними не случалось. Случались булавки. Раиса Петровна умела испортить любой праздник одной фразой, брошенной как бы в воздух.

Главный узел был старый и тугой. Когда умер отец Глеба, выяснилось, что половина квартиры оформлена на сына. Раиса Петровна почти год требовала, чтобы он «по-человечески» отказался, в знак благодарности за детство. Глеба поддержала тетка по родной матери, и он свою долю отстоял. Квартиру продали, деньги ушли в первый взнос, потом родители Вероники добавили — и через год после свадьбы ипотеки не стало, а трешка осталась. Раиса Петровна доживала в однушке, дочери разъехались, но приезжали к ней стаями.

Вероника застыла у зеркала. Выходить она не собиралась. Это был не ее бой.

Глеб коротко кивнул Артему. Тот понял без слов, ушел в прихожую и повернул замок — чтобы никакие новые гости не материализовались.

Раиса Петровна тем временем потянулась к тарелке…
Раиса Петровна тем временем потянулась к тарелке с оливками, взяла одну и положила в рот, будто проверяя, достойна ли еда ее присутствия.

— Ну, — сказала она громко, чтобы слышно было на всю квартиру, — я так понимаю, нас не ждали. А мы вот взяли и пришли. Родню не выбирают, правда, Глебушка?

Глеб стоял в дверном проеме гостиной. В руке у него все еще была бутылка игристого, которую он так и не открыл. Артём стоял рядом, напряженный. Даша, Соня, Паша, Алиса — все замерли. Праздник, который еще минуту назад был теплым и своим, вдруг стал чужим, как будто в комнату занесли сквозняк.

— Раиса Петровна, — сказал Глеб тихо, но твердо, — вы зачем пришли?

— Как зачем? — она сделала удивленные глаза. — Поздравить Веронику! Начальница теперь! Ты же сам звонил, рассказывал! Я думала, вы нас позовете! Мы же семья!

— Я вам сказал вчера, что нас не будет дома.

— Ну сказал, сказал… А я все равно решила заглянуть. Вдруг вы дома? И вот, дома! И стол накрыт! И гостей полон дом, а нас не позвали! Странная она стала, твоя жена. Гордая.

В этот момент дверь спальни открылась. Вероника вышла.

Она успела надеть то самое платье, которое висело со вчерашнего дня. Темно-синее, простое, очень ей идущее. На голове у нее была та самая корона из фольги, которую подарила Соня. А в руке — игрушечный микрофон.

Она выглядела так спокойно, что Глеб сразу понял — сейчас будет разнос, но красивый.

— Добрый день, Раиса Петровна, — сказала Вероника ровным голосом. Она не улыбалась. — Рада вас видеть.

— А уж я как рада! — Раиса Петровна встала, раскинув руки, как будто хотела обнять. — Поздравляю тебя, Вероника! Начальница! Большая теперь!

— Спасибо, — кивнула Вероника. — Только я вас не приглашала.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают часы на стене.

Раиса Петровна застыла с раскинутыми руками.

— Что?

— Я вас не приглашала, — повторила Вероника, все так же спокойно. — Глеб вам вчера сказал, что нас не будет. Это был вежливый способ сказать, что приходить не надо. Мы отмечаем в узком кругу. Только те, кого я хочу видеть.

— То есть мы — не те, кого ты хочешь видеть? — голос Раисы Петровны стал тоньше, жалобнее. Это был ее коронный прием — включить жертву.

— Именно, — сказала Вероника. — Вы — не те, кого я хочу видеть на своем празднике.

Глеб дернулся, хотел что-то сказать, но Вероника слегка коснулась его руки, останавливая.

— Подожди, Глеб. Я сама.

Она подошла к столу, поставила игрушечный микрофон на стол, прямо перед Раисой Петровной.

— Давайте, чтобы все слышали. Я вам сейчас объясню, почему я вас не позвала. Потому что вы каждый раз, когда приходите, делаете одно и то же. Вы садитесь в центр стола, хотя вас не приглашали. Вы говорите: «Странная она стала». Вы говорите: «Гордая она». Вы говорите: «Нас за скобки». Вы никогда не приходите просто поздравить. Вы приходите, чтобы напомнить, что Глеб вам что-то должен. За детство. За квартиру. За то, что он посмел не отказаться от доли отца.

Раиса Петровна покраснела.

— Я никогда…

— Вы год требовали, чтобы Глеб отказался от половины квартиры отца. Год звонили ему и говорили, что он неблагодарный. Что вы его растили с девяти лет. Вы забыли добавить, что вы его растили так, что он сбежал из дома в семнадцать лет с одной сумкой. Что он жил у тетки, потому что дома ему не было места после того, как родились ваши дочери.

Артём с Дашей переглянулись. Они не знали этой истории в подробностях.

— А потом, когда мы продали ту квартиру и купили эту, — продолжала Вероника, — вы всем рассказывали, что мы вас обманули. Что Глеб должен был отдать вам деньги. Хотя по закону это была его доля. Доля его отца.

— Я… я просто хотела справедливости! — крикнула Раиса Петровна.

— Справедливость — это когда вы звоните заранее и спрашиваете, можно ли прийти. А не когда вы вламываетесь в чужой праздник и садитесь во главе стола, как хозяйка. Мой праздник, Раиса Петровна. Мои правила. Я стала начальником отдела. Я хочу видеть рядом людей, которые за меня рады. А не тех, кто считает, что я им должна место за столом.

Раиса Петровна посмотрела на Глеба, ища поддержки.

— Глеб! Ты слышишь, что твоя жена говорит? Ты позволишь ей так со мной разговаривать?

Глеб поставил бутылку на стол. Очень медленно. Потом посмотрел на мачеху.

— Да, — сказал он. — Позволю.

— Что?!

— Позволю, — повторил Глеб. И голос у него вдруг стал твердым, каким Вероника его редко слышала. — Потому что Вероника говорит правду. Вы пришли без приглашения. Вы сели за стол, куда вас не звали. Вы начали с того, что назвали мою жену странной. При всех. В ее день. В ее доме.

— Я же мать тебе почти! Я тебя растила!

— Вы меня не растили, Раиса Петровна. Вы меня терпели. Пока я не мешал. А как только я стал мешать — вы сделали все, чтобы меня не было. И я ушел. И я не жалею. И я вам ничего не должен. Ни квартиры, ни праздника, ни места за столом.

Он подошел к креслу, где лежало ее пальто, взял его и протянул ей.

— Вам пора.

Раиса Петровна смотрела на пальто, как на змею.

— Ты… ты выгоняешь меня?

— Я прошу вас уйти, — сказал Глеб. — У нас сегодня праздник. Только для своих. Вы — не свои. Вы это сами выбрали, когда год требовали мою долю. Когда звонили и говорили, что я предатель. Свои так не делают.

— А если я не уйду?

Тогда встала Соня. Соня, которая была младше всех, но у которой был самый громкий голос.

— Тогда мы уйдем мы, — сказала она. — И праздник перенесем к нам. А вы сидите тут одна, с оливками. Раз вам так хочется быть в центре.

И Артём кивнул.

— Я тоже уйду. Потому что это праздник Вероники. А не ваш бенефис.

Паша, муж Сони, молча встал рядом с Глебом. Даша взяла Веронику за руку.

Раиса Петровна поняла, что она одна. Против всех. Ее любимый прием — разделить и стравить — не сработал. Потому что эти люди были действительно своими. Не по крови, а по выбору.

Она схватила пальто, накинула его, не попадая в рукава.

— Вы еще пожалеете! — крикнула она уже у двери. — Ты, Глеб, еще приползешь! Когда твоя начальница тебя бросит! А она бросит! Они все такие, гордые! Сначала начальник, потом…

Дверь за ней захлопнулась. Артём быстро закрыл замок на два оборота и для верности подпер спиной.

Секунду стояла тишина. А потом Вероника сняла с головы корону из фольги, посмотрела на нее и вдруг засмеялась. Сначала тихо, потом громче.

— Господи, — сказала она, — а я думала, я сегодня буду плакать от счастья, что меня повысили. А я чуть не заплакала от того, что к нам вломилась твоя мачеха.

Глеб подошел и обнял ее.

— Прости, — прошептал он ей в волосы. — Я должен был не брать трубку еще вчера.

— Ты все сделал правильно, — сказала Вероника. — Ты сказал ей, что нас не будет. Она не послушала. Это не твоя вина.

— Ну что, — Соня подняла бутылку, которую Глеб поставил, — открываем? А то у нас тут корона без шампанского сидит. Непорядок.

— Открываем! — крикнул Паша.

Пробка хлопнула, попала в потолок, все закричали «ура», и праздник начался заново. Только теперь он был еще теплее, потому что все, кто остался за столом, прошли маленькую проверку на «своих».

Через час позвонил Роман. Тот самый, которого ждали.

— Вы где? — спросил он. — Мы под дверью стоим, звоним, никто не открывает. Вы нас бросили?

— Рома! — закричал Глеб. — Заходи, мы тут мачеху выгоняли, было не до звонков!

— Кого выгоняли? — не понял Роман.

— Потом расскажем! Поднимайтесь!

Роман с женой поднялись, и когда они узнали, что произошло, жена Романа сказала:

— Слушайте, а у меня тоже такая родственница есть. Может, нам клуб создать? «Нас не позвали, но мы пришли».

Все засмеялись.

А вечером, когда гости разошлись, а на столе остались только крошки от эклеров и та самая коробка с микрофоном, Вероника сидела на диване в своей короне и смотрела на Глеба.

— Знаешь, что я поняла? — сказала она.

— Что?

— Что я правильно сделала, что не вышла тогда сразу. Если бы я вышла сразу, я бы начала оправдываться. А так я дождалась, пока она сама все скажет. «Странная она стала». Это же надо такое сказать в чужом доме.

— Она всегда так говорит, — кивнул Глеб. — Когда ей что-то не дают. Сначала ты странная, потом гордая, потом тебя все бросят. Это ее три стадии.

— А четвертая?

— А четвертая — она все равно приходит, даже если ее не звали.

Вероника сняла корону и надела ее на Глеба.

— Теперь ты начальник.

— Нет, — засмеялся он, — начальница у нас ты. А я — твой стратегический запас радости. Помнишь, я эклеры купил?

— Помню. И ты был прав. Праздник без десерта — собрание. А у нас сегодня был не собрание. У нас сегодня был праздник с выгоном незваных гостей. Это почти как обряд.

Глеб обнял ее.

— Спасибо тебе, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты не стала молчать. Я девять лет молчал. С девяти лет, когда ты появилась… то есть когда она появилась. Я молчал и терпел. А ты за пять минут сказала все, что я не мог сказать двадцать лет.

— Я просто устала, что кто-то приходит и портит нам субботу, — сказала Вероника. — У нас суббота раз в неделю. А желающих ее испортить — много.

На телефон Глеба пришло сообщение. От неизвестного номера. «Глебушка, ты пожалеешь. Я всем расскажу, какая у тебя жена».

Глеб показал сообщение Веронике. Она прочитала, пожала плечами и удалила его.

— Пусть рассказывает, — сказала она. — Пусть расскажет, что у тебя жена — начальница, которая не пускает за стол тех, кого не звала. По-моему, отличная реклама.

— А если она расскажет твоим родителям?

— Мои родители добавят тебе денег на новую дверь с хорошим замком, — усмехнулась Вероника.

И они оба засмеялись.

На следующий день Глеб поменял замок. Просто так, на всякий случай. И больше не брал трубку, когда звонила Раиса Петровна. А через неделю она позвонила сама Веронике.

— Вероника, — сказала она елейным голосом, — я погорячилась. Может, встретимся, чай попьем?

— Нет, Раиса Петровна, — ответила Вероника так же спокойно, как в субботу. — Чай мы пьем только со своими. А вы — не свои. Всего доброго.

И положила трубку.

И суббота снова стала их днем. Днем, когда тележка едет мягко, колесо не скрипит, а в корзине лежат лимоны, кинза и стратегический запас радости в виде эклеров.