Утром ты решил дверь в сарае починить.

Утром ты решил дверь в сарае починить. Давно скрипела, перекосилась. Я тебя просила – не лезь, позову Семеныча. А ты только рукой махнул – что я, не мужик?

А на тебя балка возьми да и упади.

Глухой такой стук был. Я картошку чистила в сенях, а он – будто мешок с мукой с крыши скинули. Выбегаю – а ты лежишь. Лицом вниз. И кровь из-под головы течет темная, густая. На доски. На опилки.

Я думала – все. Отбегался, милый. Я уж думала и тебя хоронить придется.

Война только кончилась. Мужиков в деревне – один дед Матвей да ты. То есть, не ты. Ты пришлый был. Я тебя и не знала почти. Ты в нашем селе всего неделю как появился. Шел куда-то на север, с фронта возвращался, документы у тебя украли на станции, рассказывал. Попросился на постой на пару дней, крышу починить за ночлег. Я пустила. Куда деваться, у меня двое малых, хата пустая, а в людях совесть еще не вся вымерла.

И вот лежишь ты. Я тебя перевернула, дышишь. Хрипишь, но дышишь. Значит жив.

Я соседку Клавку позвала, вдвоем мы тебя в дом затащили. Тяжелый ты, боже, какой тяжелый. Как печь. Уложили на лавку. Я за фельдшером побежала в соседнее село, семь километров по грязи. Фельдшер Петр Иваныч пришел, посмотрел, голову твою пощупал, марганцовкой полил.

– Крепкий мужик попался, – говорит. – Череп целый. Сотрясение сильное. Память чуток отшибло, бывает такое. А в целом – легко отделался. Отлежится недельку и встанет. Только не тревожьте.

И ушел.

А я сижу возле тебя. Смотрю на тебя. Ты лежишь, бледный, бородой заросший, руки рабочие, в мозолях. Красивый ты был, даже побитый. Видный. Высокий.

И тут меня как током шибануло.

Война кончилась полгода назад. Мужа моего убили под Кенигсбергом в сорок пятом, в апреле, за месяц до Победы. Похоронка пришла. Двое детей у меня – Ванька, ему шесть, и Нюрка, ей три годика. Одна я. Вдова в двадцать шесть лет. А в деревне на вдов как смотрят? Как на порченых. Или как на лошадей рабочих. Кто поможет? Кому я нужна с двумя ртами?

А ты… Ты лежишь. Ни имени своего не помнишь, ни куда шел. Ни родных у тебя нет. Документов нет. Ты как чистый лист. Божий подарок, как бабка моя говорила.

И тогда я и решила тебе сказать, что ты мой муж.

Грех. Страшный грех. Я знаю. Я потом каждую ночь Богородице молилась, чтобы простила.

Я села у твоей лавки и стала ждать, когда ты очнешься. Ты очнулся под вечер. Глаза открыл – мутные, непонимающие. Смотришь на меня, на потолок, на печку.

– Где я? – спрашиваешь. Голос хриплый.
– Дома ты, – говорю. И голос у меня не дрожит, что удивительно. – Дома, Егорушка. Ты в сарае упал. Балка на тебя упала. Я так испугалась.

– Егорушка?

– Ну а как? Егор ты. Егор Николаевич Кузьмин. Муж мой. Мы с тобой уж восемь лет живем. Ванька наш, – я Ваньку за руку, – и Нюрочка, – Нюрку показываю.

Ты смотришь на детей. Ванька, умница, молчит, только глазами хлопает. Я ему заранее шепнула – скажу, что это папа ваш вернулся с войны, молчи. Он понял. Дети войны быстро взрослеют.

Ты долго смотрел. Потом потрогал голову, поморщился.

– Ничего не помню, – говоришь. – Как отрезало. Как в тумане все.

– Это доктор сказал, пройдет. Память отшибло. Ты отдохни, отдохни, родной.

Ты поверил. Сразу поверил. Потому что хотел поверить, наверное. Кому не хочется, чтобы у него был дом, где его ждут? Чтобы была жена, пусть и заплаканная, дети, пусть и чужие, печка теплая?

Через неделю ты встал. Ходишь по хате, все трогаешь, вспоминать пытаешься. А я тебе рассказываю нашу “жизнь”. Вот тут мы познакомились, на ярмарке, вот тут ты мне предложение сделал, вот это твой инструмент, ты плотник хороший. Вранье лилось из меня легко, как вода из ведра. Сама удивлялась, как складно.

Мужик ты оказался действительно крепкий и работящий. За месяц ты мне и сарай перекрыл, и забор поправил, и крышу подлатал. И к детям привык. Ванька к тебе быстро привязался, на плечах у тебя сидел, ты ему свистульки вырезал. Нюрка сначала боялась, а потом стала “папа” говорить. И у меня сердце каждый раз падало, когда она так говорила.

А потом… потом уже совесть меня мучила, да свыклись-слюбились мы с тобой и менять ничего не хотелось.

Ты стал мне настоящим мужем. Не по бумажке, а по жизни. Ночами обнимал, жалел. Говорил – какая же ты у меня сильная, Машенька, как ты одна тут с детьми без меня выдюжила, пока я воевал. А я плакала у тебя на груди. От стыда и от счастья одновременно.

Прошло три года. Ты так ничего и не вспомнил. Мы жили хорошо. По деревенским меркам – даже богато. Ты в колхозе стал бригадиром, уважали тебя. Еще сынок у нас родился, Алешенька. Твой. Наш общий. Когда он родился, я думала – вот, теперь точно все, теперь мы настоящая семья, Бог простит мне мой обман.

Но Бог не простил. Или простил, но по-своему.

В тот год в район приехала комиссия. Документы всем новые выдавали, паспорта. И стали всех пришлых проверять. Председатель и говорит – а что это у тебя, Кузьмин, документов нет? Надо в район ехать, в НКВД, запрос делать. Может, ты герой, может, награды у тебя есть, а ты тут в сараях сидишь.

Я похолодела.

Ты поехал. Я тебя не пускала, плакала. Ты сказал – Маша, ты что? Я же должен узнать, кто я. Вдруг у меня мать где живая?

Ты уехал на три дня. А вернулся другим человеком.

Зашел в хату, сел на лавку, где три года назад лежал с пробитой головой, и смотришь на меня чужими глазами.

– Маша, – говоришь тихо. – Меня зовут не Егор. Меня зовут Алексей Воронцов. Я из-под Рязани. У меня жена там. И дочка. Я их три года искал, а они меня похоронили. А я вот… у тебя.

Я упала на колени. Прямо в пол, где ты когда-то кровью своей пол измазал.

– Прости, – шепчу. – Прости меня, окаянную. Я одна была, дети малые… Я не хотела зла…

Дети в углу жмутся, плачут. Алешка в люльке кричит.

Ты молчал долго. Потом подошел, поднял меня. Руки у тебя дрожали.

– Дура ты, Маша, – говоришь, а сам плачешь. – Какая же ты дура. Зачем ты так?

– Я полюбила тебя, – говорю. – С первого дня как полюбила. Как увидела, что ты дышишь.

– А я? – спрашивает. – А я тебя полюбил. И их, – на детей кивает. – Что мне теперь делать? Там – жена, которую я три года не видел, дочка, которая думала, что папа умер. А тут – ты. И Алешка… он же мой…

И мы сидели всю ночь. До рассвета. Ты рассказывал, что вспомнил. Как в поезде ехал домой с фронта, как тебя по голове в драке ударили, как ты очнулся в нашем селе, ничего не помня. Как в районе тебя в архивах нашли.

Под утро ты встал.

– Я должен поехать туда, Маша. Я должен увидеть их. Я должен им все объяснить. Я не могу просто исчезнуть второй раз.

Я кивнула. А что мне оставалось?

Ты уехал. Сказал, что вернешься через неделю и мы решим.

Неделя прошла как год. Я не ела, не спала. Дети спрашивали – где папа? Я говорила – в командировке.

Через десять дней ты вернулся. Пешком пришел, весь в пыли. Зашел в хату. Посмотрел на меня, на детей, на Алешку, который уже ползать начал.

– Вдова она, Маша, – сказал ты тихо. – Жена моя… Замуж вышла год назад. За брата моего младшего. Дочка его папой зовет. Они думали, я погиб. И правильно думали. Тот Леша, который уехал на войну в сорок первом, он там и остался, под Смоленском. А я… я другой человек теперь. Я Егор.

Я не поверила сначала.

– Ты врешь? Ты чтобы меня утешить врешь?

– Нет, – говоришь. – Я правду говорю. Я приехал, посмотрел в окно. Они счастливы. Зачем я им? Чтобы снова все рушить? Я свое отвоевал. Я теперь тут воевать буду. За вас.

И ты обнял меня. И я поняла, что ты не врешь. Что ты выбрал нас.

Мы никому ничего не стали объяснять. В деревне сказали – документы нашел, все подтвердили, он и есть Егор Кузьмин. Председатель только рукой махнул – главное, что работник хороший.

Мы прожили с тобой еще тридцать два года. До самой твоей смерти. Ты умер тихо, во сне, в восемьдесят лет. На той же лавке, где я тебя нашла.

И знаешь, что я тебе так и не сказала за все эти годы? Я ведь каждый день боялась, что ты вспомнишь и уйдешь. А ты каждый день боялся, что я пойму, что ты все вспомнил еще в первый год, но остался, потому что тоже полюбил.

Мы оба врали. И оба говорили правду.

Вот такая история, Егорушка. Или Лешенька. Спи спокойно. Я скоро к тебе приду, и там уже разберемся, кто кому кем был.