5. Три года назад у меня vне стало жены

Три года назад у меня не стало жены.

Я не люблю слово “убили”. Хотя в протоколах написано именно так – убийство. Жестокое. Я стараюсь говорить “не стало”. Мне так легче дышать.

Тогда я остался с сыном. Ему был год и два месяца. Он только начал ходить, держась за диван. Он не умел говорить слово “мама”. Он мычал “ма-ма-ма”, когда видел Аню, и падал ей на грудь.

После того как ее не стало, он замолчал на месяц. Вообще. Перестал даже мычать. Врачи говорили – задержка на фоне стресса, пройдет. Педиатр, невролог, психолог. Я носил его по всем кабинетам с фотографией Ани в кармане куртки, как будто если я им покажу, какая она была, они быстрее его вылечат.

Потом он заговорил. И первым его осознанным словом было “папа”. Вторым – “где”.

Я не женился больше. Знаете, как бывает – люди говорят “время лечит”. Не лечит. Время просто учит тебя жить с дыркой в груди. Ты просыпаешься, чистишь зубы, ведешь ребенка в садик, работаешь, покупаешь хлеб, а дырка на месте. Просто ты перестаешь каждую секунду туда рукой лезть.

Отношений я не заводил. Не мог. Не хотел. Я пробовал один раз, через полтора года. Коллега с работы позвала на кофе. Симпатичная, добрая, умная. Сидели, разговаривали, а я смотрел на ее руки и думал, что у Ани пальцы были тоньше и кольцо она носила на правой, а не на левой. И мне стало стыдно перед этой девушкой и перед Аней одновременно. Я больше не ходил.

А сын рос. Сейчас ему четыре. Зовут Миша. Мишка. Он – вылитая Аня. Те же глаза, карие, огромные, тот же вихор на макушке, который не укладывается. Только характер мой – упертый.

И где-то последние полгода он начал спрашивать про маму. Каждый день.

– Пап, а мама где?
– Пап, а мама какая была?
– Пап, а мама меня любила?

И я рассказываю. Я рассказываю ему, какая она была замечательная. Рассказываю, как она пела, когда готовила блины, и всегда первый блин получался комом, и она смеялась. Рассказываю, как она боялась пауков, но не боялась темноты. Как она мечтала, чтобы Мишка стал космонавтом, хотя сама падала в обморок на каруселях. Как она пахла ванилью и как она умела слушать – вот так положит голову на плечо и слушает, не перебивая.

Я рассказываю ему днем, спокойным голосом, как сказку. А ночью – я вою.

Когда он засыпает в своей комнате, в своей кроватке-машинке, я иду в нашу спальню. В нашу бывшую. Я ложась на ее половину. Там до сих пор лежит ее подушка. Я ее не стираю. На ней уже нет запаха, я это понимаю головой, но мне кажется, что если я ее постираю, то предам ее окончательно.

И я начинаю рыдать. Беззвучно, чтобы Миша не услышал. Трясусь, кусаю кулак. Три года прошло, а я до сих пор не могу поверить, что это случилось с нами. Что какой-то урод, пьяный наркоман, которому нужны были деньги на дозу, зашел в наш подъезд, увидел Аню с сумкой, где была зарплата… Что ее больше нет. И что я не смог защитить.

Я думал, Миша не слышит. Дети же крепко спят.

Вчера он услышал.

Было около двух ночи. Я как раз лежал, уткнувшись в подушку. Дверь скрипнула. Я быстро вытер лицо, отвернулся к стене, сделал вид, что сплю. Думал, ему водички или в туалет.

А он подошел. Босыми ножками по холодному полу – шлеп-шлеп. Я чувствовал его маленькое дыхание у себя над ухом.

Он притащил свое одеялко. У него есть одеялко – маленькое, флисовое, синее, со звездочками и лунами. Он с ним спит с рождения. Аня его покупала. Он его никому не дает. Даже стирать дает со скандалом.

И вот он этим своим самым дорогим сокровищем накрывает меня. Мои плечи. Аккуратно, как взрослый. Подтыкает край под меня.

И говорит тихо-тихо, шепотом, прямо в ухо:

– Пап, по маме скучаешь? Давай скучать вместе, а то тебе одному уже наверное надоело.

У меня внутри что-то… лопнуло. Не сломалось, а лопнуло, как нарыв. Весь тот гной из боли, который я три года копил, носил в себе, прятал днем под маской “сильного папы”, – он вырвался наружу.

Я развернулся и схватил его. Прижал к себе. Он был теплый, пах молоком и детским шампунем. И мы оба заревели. Он – потому что я плакал. Я – потому что он сказал самые взрослые и самые правильные слова в моей жизни.

“Давай скучать вместе”.

Я же три года пытался скучать один. Я думал, что если я буду прятать свою боль, то защищу его от нее. Я думал, что если я буду плакать по ночам в подушку, то днем он будет видеть только сильного папу и ему будет легче. А оказалось, он все видел. Все слышал. И ему было страшно не от того, что папа скучает по маме, а от того, что папа скучает один. Что его не берут с собой в эту тоску.

Мы так и уснули. Вдвоем, под его маленьким одеялком, которое едва прикрывало нас обоих. Он уснул у меня на груди, всхлипывая. Я гладил его по вихру, который не укладывается.

Утром я проснулся первым. Было 6:30. Свет уже пробивался через шторы. Миша спал, раскинув руки, слюна текла по моей футболке. Его одеялко сбилось.

И я вдруг понял, что мне впервые за долгое время – легко. Не хорошо. Не счастливо. А именно легко. Как будто я три года нес на спине рюкзак с кирпичами, а теперь кто-то подошел и помог мне его снять, хоть и на минуту.

Я встал, сделал нам завтрак. Не просто бутерброды, а те самые блины. Первый, конечно, комом. Мы посмеялись.

– Пап, а сегодня будем скучать? – спросил он, жуя блин.
– Будем, – сказал я. – Только теперь вместе. Каждый день по чуть-чуть. А потом пойдем гулять. Мама бы хотела, чтобы мы гуляли.

И мы начали новую жизнь.

Я перестал прятаться. Теперь, когда мне накатывает, я не ухожу в спальню. Я говорю: “Миш, мне грустно, я по маме соскучился”. А он подходит, обнимает меня своими маленькими ручками и говорит: “И я. Давай обнимемся, тогда не так грустно”. И мы обнимаемся.

Мы сделали в коридоре “стену мамы”. Повесили ее фотографии. Не траурные, а живые. Вот она смеется на море, вот она в шапке с помпоном лепит снеговика, вот она беременная, гладит живот. И Миша каждый день ей рассказывает, как прошел его день. “Привет, мама, сегодня я в садике дрался, но потом помирился”.

А еще мы завели традицию. Раз в неделю, в воскресенье, мы накрываем стол на троих. Ставим третью чашку. Чай с ванилью, как она любила. И скучаем вместе. Вслух. Я рассказываю ему что-то новое про нее, чего он не знал. А он рассказывает мне, что бы он ей сегодня рассказал.

Психолог, к которому я пошел, сказал, что мой сын спас меня. Что дети мудрее нас. Что его фраза – это не детская фраза. Это чистая эмпатия, которой многим взрослым не хватает. Он сказал: “Вы не должны были справляться один. И теперь вы не один”.

Я не знаю, женюсь ли я когда-нибудь. Сейчас я не хочу об этом думать. Я не ищу замену. Аню никто не заменит. Но я перестал бояться, что если я улыбнусь другой женщине, то предам Аню. Я понял, что Аня хотела бы, чтобы я жил. И чтобы Мишка жил в доме, где не только скучают, но и смеются.

Вчера Миша сказал мне перед сном:

– Пап, а когда я вырасту, я стану космонавтом, как мама хотела. И возьму тебя с собой. И маму тоже возьмем, в сердце.

Я поцеловал его в макушку.

И мы уснули под его одеялком. Вдвоем. И скучать вместе оказалось совсем не так страшно, как одному.