То, что Юлька «порченная», знали все:

То, что Юлька «порченная», знали все: когда она училась в девятом классе, проезжий перекупщик мяса затащил её на заброшенный склад. Об этом шептались всей деревней, особенно когда тот торговец купил родителям Юльки новую машину, а те забрали заявление из милиции. Дело замяли, отец Юльки рассекал по деревне в новеньком автомобиле, мать отводила глаза, когда у неё спрашивали, как Юлька, сама она перестала ходить в школу. Позже уже ей разрешили сдать экзамены за девятый класс и выдали аттестат.

Этот день Юлька решила стереть из своей памяти. Было и было. И тот другой тоже. Больше всего на свете она хотела уйти из дома родителей, поэтому быстро вышла замуж – за первого, кто позвал. А позвал её сосед Анатолий – на пятнадцать лет старше, только что вернувшийся с зоны. Юлька его не боялась, но и не любила: был он мрачный, много пил и всё просил родить ему наследника. Рано утром Анатолий поднимался и шёл на рыбалку, принося к обеду костлявых карасей. Юлька жарила их в раскалённом масле, обваляв в муке, так что косточки становились мягкими, и рыбу можно было есть целиком, если она была мелкая.

А потом Анатолий утонул. Тело вынесло в камыши. Юлька испытала облегчение, хотя мужа было жалко. Но одной оказалось проще: теперь у неё был свой дом, своя жизнь. Правда, в соседнем доме жили родители. Которые всё норовили Юлей командовать. Отец так вообще предложил:

– Возвращайся домой, туда Егора с женой поселим.

Брат женился два года назад – привёз жену из соседней деревни. Она вот-вот должна была родить, и все считали, что освободить молодым дом – Юлькина обязанность. Но она не хотела возвращаться в дом, который ненавидела, и к людям, которых не могла простить.

– Эгоистка! – кричала через забор мать.

Они встретились случайно: Юля шла из магазина, нагруженная пакетами с мукой и сахаром. Как и многие в деревне, работала Юлька в коровнике, и в день зарплаты всегда делала запасы. В магазин обычно ходила несколько раз: не могла сразу унести много.

– Давай на машине отвезу, – предлагал отец.

Но Юлька ни разу не села в эту проклятую машину. И не собиралась. Когда услышала, как её догоняет машина, подумала, что отец. Но это был Митька – одноклассник, которого она уже года три, как не видела.

– Садись, подвезу, – сказал он.

Юлька помотала головой. Тогда Митька заглушил мотор, бросил машину, отнял у неё пакет и молча пошёл рядом.

И вот тут начинается та история, которую в деревне не шептали. Потому что никто её не видел.

Митька шел молча. Он всегда был таким – молчуном. В школе сидел на последней парте, чинил всем мопеды, а когда Юльку дразнили, один раз молча дал в зубы Вовке Кривому, и больше её никто не трогал в его присутствии. Потом он уехал в город, в техникум, потом в армию. А теперь вернулся.

– Тяжело? – спросил он, когда они уже почти дошли до её дома. Дома Анатолия. Теперь её дома.

– Нормально, – буркнула Юлька. Она привыкла, что когда спрашивают “как дела”, надо отвечать “нормально”, чтобы отстали.

– А я слышал, – сказал Митька, не глядя на неё. – Про Толика. Соболезную.

– Не надо, – отрезала Юлька. – Мне его не жалко. И тебе не надо меня жалеть.

Она ждала, что он обидится, бросит пакет и уйдет, как делали все. Потому что с ней было тяжело. Она сама сделала себя колючей, как кактус на подоконнике в коровнике. Чтобы никто не подходил близко.

Но Митька не ушел.

– Я не жалею, – сказал он. – Я просто пакет донести. Ты вон какая маленькая, а нагрузила, как ломовая лошадь.

Он донес пакеты до крыльца. Поставил.

– Юль, – помялся он. – А правда, что батя твой хочет тебя выгнать? Ну, чтобы Егору дом отдать?

– А тебе какое дело? – вскинулась она.

– Мне? – Митька посмотрел на неё прямо. У него были светлые, как у всех деревенских, глаза, выгоревшие на солнце. – Мне есть дело. Потому что это мой дом был раньше. Толика. Мы с ним в детстве в этом доме шалаш строили. Я не хочу, чтобы тут твой Егор со своей… Они этот дом пропьют. А ты… ты его держишь. Ты молодец.

Юлька впервые за три года почувствовала, как к горлу подступили слезы. Не от жалости к себе. А от того, что кто-то сказал ей “ты молодец”. Ей никто этого не говорил с того самого дня в девятом классе. Тогда ей говорили “сама виновата”, “опозорила”, “порченная”.

– Зайдешь? – спросила она вдруг, сама испугавшись своей смелости. – Чаю попьем. У меня караси есть. Ну, Толик… остались… в морозилке.

Митька кивнул. Зашел.

Дом был чистый, бедный, но чистый. Юлька всегда убирала. Она жарила карасей, как всегда – в муке, до хруста, чтобы косточки можно было есть. Митька ел молча, с аппетитом.

– Вкусно, – сказал он. – Как у бабки моей. Она тоже так жарила.

– А ты где теперь? – спросила Юлька, чтобы не молчать.

– Да в городе был. Работал на СТО. А теперь вот вернулся. Отец заболел, мать одна не тянет. Буду тут, в МТС, механиком. Дали мне бокс, буду технику чинить. И дом родительский чиню.

– Понятно.

Они помолчали.

– Юль, – сказал вдруг Митька и покраснел, как в школе, когда его к доске вызывали. – А ты… ты это… если отец твой будет лезть, ты скажи мне. Я с ним поговорю. Он меня слушает. Я его машину один раз чинил, когда он её в кювет загнал пьяный. Он меня уважает.

Юлька усмехнулась горько.

– Машину ту… которую за меня купили?

Митька замер с куском карася во рту. Потом медленно положил его на тарелку.

– Я знаю, – сказал он тихо. – Знаю про ту машину. Вся деревня знает. И про заявление. Мой батя тогда в милиции работал, помнишь дядю Колю? Он рассказывал. Говорил, что твой отец… ну, в общем…

– Продал меня, – закончила за него Юлька ровным голосом, от которого самой стало страшно. – За машину. За новенькую Ниву. Она до сих пор ездит, кстати. Только ржавая уже вся.

Митька сжал кулаки. Так сильно, что костяшки побелели.

– Юлька, прости, – сказал он. – Я тогда в городе был, в техникуме. Если бы я был тут… я бы этому козлу… этому перекупщику…

– Не надо, – перебила она. – Уже не надо. Было и было. Я этот день стерла. Понимаешь? Я решила его стереть. Как будто его не было. И всё.

– А так можно? – спросил Митька по-детски серьезно.

– А как по-другому жить? – Юлька посмотрела на него. – Если помнить всё, то надо в петлю лезть. А я жить хочу. У меня дом есть. Работа есть. Коровы мои. Мне хватает.

Митька кивнул. Он её понимал. В армии тоже учили – некоторые дни надо стирать, иначе не выживешь.

С тех пор он стал заходить. Сначала вроде как по делу – то мотоблок ей починить, то забор поправить, который отец её нарочно повалил, когда она отказалась съезжать. Потом просто так – с банкой меда от матери, с яблоками.

Юлька привыкала к нему медленно, как кошка привыкает к новому человеку в доме – долго шипит, а потом вдруг ложится рядом.

А родители не унимались. Мать кричала через забор каждый день:

– Эгоистка! Брат с дитём на улице будет из-за тебя! Ты вон одна в двух домах сидишь, а им тесно!

Отец однажды даже трактор пригнал, хотел забор Юлькин снести, чтобы проход сделать к своему огороду, который он давно считал своим.

И вот тут случилось то, чего никто не ожидал.

Митька как раз чинил у Юльки калитку. Увидел, как отец на тракторе едет. Вышел на дорогу, встал перед трактором.

– Дядь Саш, глуши, – сказал спокойно.

– А ты кто такой, чтобы мне указывать? – заорал отец. – Это моя земля! Моя дочь — моя! Захочу — выгоню!

– Твоя земля до забора, – сказал Митька, не повышая голоса. – А это — её земля. И дом её. Толик ей его оставил. По закону. Хочешь по закону поговорим? Давай участкового вызовем. И заодно вспомним, как ты заявление забирал три года назад. Мой батя, дядя Коля, как раз на пенсии, ему скучно, он с радостью вспомнит, как там дело было. И про машину твою новую тоже вспомнит.

Отец побледнел. Он знал, что дядя Коля, бывший милиционер, мужик принципиальный и злопамятный. И что история с машиной – его самое больное место, потому что вся деревня хоть и шепталась, но в лицо никто не говорил.

Отец сдал назад. Уехал.

С тех пор они отстали. Не совсем, но забор больше не трогали.

А осенью Юлька заболела. Сильно простыла в коровнике, температура под сорок. Лежала одна в доме, никого не звала – привыкла, что никто не придет.

Пришел Митька. Принес лекарства, бульон, который сварила его мать. Сидел рядом, пока температура не спала. Когда Юлька бредила, она вдруг начала говорить то, что никогда никому не говорила.

– Не надо, дядя, не надо… я в школу хочу… мам, скажи ему…

Митька слушал и плакал. Молча. Слезы текли по его щекам, падали на её горячую руку.

Когда она очнулась, он держал её за руку.

– Всё, Юлька, всё, – сказал он. – Всё кончилось. Нет его. Никого нет. Только я тут. И коровы твои мычат, их доить надо. Давай, выздоравливай.

Юлька выздоровела. Но после болезни стала другой. Мягче, что ли.

Однажды вечером, когда они сидели у неё на крыльце и пили чай, она сказала:

– Мить, а давай уедем отсюда? В город? Я коров больше не могу. Я их люблю, но я каждый день в навозе, а мне 22 только. Я хочу… я не знаю, чего хочу. Но не этого.

Митька посмотрел на неё долго.

– Поехали, – сказал он просто. – Я давно хотел тебе сказать. Мне в городе предложили работу, в большом автосервисе, начальником смены. Зарплата хорошая. Сниму квартиру. Поехали вместе. Только… только как кто?

Юлька покраснела. Потом взяла его большую, в мазуте, руку.

– Как… как муж и жена? – прошептала она. – Ты меня позовешь? Как тогда, в первый раз, только по-настоящему?

Митька встал, как-то неловко бухнулся на одно колено, прямо в пыль.

– Юлька, выходи за меня замуж. Я тебя с девятого класса люблю. Когда ты с косичками ходила. И когда ты… после всего… я всё равно любил. Ты для меня не порченная. Ты для меня… ты самая чистая. Потому что ты выжила. И не сломалась.

Юлька заплакала. Впервые за много лет заплакала не от обиды, а от счастья.

Они уехали через месяц. Дом свой Юлька не продала и брату не отдала. Закрыла на замок, ключ отдала бабе Нюре, соседке, чтобы присматривала. Сказала: “Это мой дом. Я туда вернусь, если захочу. Или детей своих привезу. А Егор пусть сам строит, как я строила”.

В городе они сняли маленькую однушку. Юлька пошла на курсы – выучилась на грумера, стричь собак. Оказалось, у неё талант – собаки её слушались, не боялись. Она стала хорошо зарабатывать, даже больше Митьки.

Через год они расписались. Тихо, без платья и гостей. Просто пошли в ЗАГС.

А еще через год у них родилась девочка. Назвали Аней. Маленькая, с Митькиными светлыми глазами.

Когда Ане исполнился год, Юлька впервые за пять лет приехала в деревню. Приехала на Митькиной машине, с ребенком на руках, красивая, в городском пальто. Зашла к родителям во двор.

Отец сидел на лавочке возле той самой Нивы, уже совсем ржавой, гниловатой. Увидел её, встал.

– Юлька…

– Здравствуйте, – сказала она спокойно. – Вот, внучку привезла показать. Аней зовут.

Мать выбежала из дома, всплеснула руками, заплакала. Хотела взять ребенка, но Юлька не дала сразу.

– Мам, пап, я вас простила, – сказала она. – Не потому что вы правы. А потому что я жить хочу без камня на сердце. Но в дом ваш я больше не зайду. И машину вашу я никогда не прощу. И то, что вы меня тогда не защитили. Вы меня продали. Но я себя выкупила обратно. Сама. Вот этой вот девочкой. И вот этим мужчиной.

За её спиной стоял Митька, держал в руках сумку с детскими вещами, и смотрел на её родителей так, что те отводили глаза.

Они постояли немного во дворе. Потом Юлька развернулась и пошла к своему дому. К дому Анатолия. Который теперь был её домом по-настоящему. Открыла его, проветрила, посидела на крыльце, где они с Митькой пили чай.

А потом закрыла его снова и уехала в город. В свою новую жизнь, где никто не шептался за спиной, где никто не называл её порченной, где её называли мамой, женой и Юлей Сергеевной, лучшим грумером района.

Потому что некоторые дни надо стереть, чтобы начать новые. И у неё получилось.