Куда нам третьего ребёнка?! Тебе уже сорок

— Куда нам третьего ребёнка?! Тебе уже сорок один! Двух старших девок ещё на ноги ставить — образование, свадьбы… А ты под старость собралась опять в пелёнки лезть?! Чтобы духу этого ребёнка в доме не было!

Иван кричал так, что стекла дрожали. Валентина стояла посреди кухни, одной рукой держась за печку, другой — прикрывая живот. Срок был уже пять месяцев, скрывать было некуда.

— Ваня, ну что ты такое говоришь… — она тихо плакала, без звука, как всегда плакала. — Разве дети от достатка бывают? Бог дал. Грех это — своими руками…

— Грех?! — взвился он. — Грех — это в сорок один год брюхатой ходить и мужика позорить! Люди что скажут? Что мы с тобой на старости с ума сошли!

За его спиной стояла старшая дочь, Таня. Ей двадцать, городская, уже поступила в колледж на бухгалтера, домой приезжала как в гости. Она смотрела на мать с брезгливым раздражением.

— Мам, ну правда, — холодно бросила она. — Тебе оно надо? У тебя давление, сердце. Ты о нас подумала? Мне в городе общежитие платить надо, а ты… Ты нам всем жизнь усложняешь. Из-за прихоти.

Только Люба, пятнадцатилетняя, вторая дочь, с косой до пояса, бросилась к матери и обняла ее за талию, закрывая своим худеньким телом.

— Мамочка, не слушай их! — зашептала она. — Пусть будет! Я помогу! Я буду нянчить! Я все сделаю, только не плачь!

Валентина родила в начале октября. Рожала дома, с бабкой-повитухой, в район не поехала — денег не было, да и Иван сказал «сама справилась бы». Девочка родилась маленькая, всего два кило двести, но кричала так, что слышно было на всю улицу.

— Ганнушка, — прошептала Валя, когда ей положили сверток на грудь. — Анна. Пусть будет Анютка.

Иван зашел в комнату, посмотрел на кулек.

— Опять девка, — буркнул он. — Назвала уже?

— Ганнушка… — тихо сказала Валя.

— Пусть будет Ганна. Раз уж родилась.

И на секунду его лицо дрогнуло. Он протянул корявый палец и коснулся крошечной щечки. Девочка схватила его палец и не отпускала.

Неделю Валя не вставала. Говорила, что голова кружится, что в глазах темнеет. К врачу не пошла — кто пойдет, когда в доме младенец и печь топить надо?

А через восемь дней после родов она упала прямо у печки, где варила кашу для Ганнушки. Молча, как подкошенная.

Скорая ехала сорок минут по разбитой дороге. Не довезли. Оторвался тромб. Врач потом сказал — поздняя беременность, сердце не выдержало, надо было наблюдаться.

Ивана как будто выжгло изнутри. Он вернулся с больницы один, сел на лавку во дворе и смотрел в одну точку.

Люба выбежала:

— Папа! Где мама? Где мама?!

Таня стояла в дверях, белая как полотно.

Из соседского дома доносился плач Ганнушки. Ее забрала соседка тетя Клава, покормить.

Иван поднял на детей пустые глаза:

— Нету больше матери… Из-за нее нету… — прохрипел он и кивнул в сторону соседского дома. — Из-за нее.

Похоронили Валю на третий день. Все село пришло. Бабы шептались:

— Ой, жалко-то как, молодая еще…
— Да сама виновата, куда в таком возрасте рожать надумала…
— А с дитем-то что теперь будет? Мужик один с тремя девками…

Когда народ разошелся, Таня пошла к тете Клаве за ребенком. Пора было забирать.

Иван рявкнул с лавки:

— Стой! Куда пошла?

— За… за Ганной…

— Не неси ее сюда. Не могу я ее видеть. Как увижу — Валю вспоминаю, как она на кухне упала. Это она ее убила. Своим рождением убила. Пусть у Клавки побудет. Я в район позвоню, договорюсь, чтоб в дом малютки забрали. Там ей лучше будет.

Люба закричала так, что у соседей собака залаяла:

— Ты что несешь, папа?! Это твоя дочь! Мамина дочка! Она ни в чем не виновата! Ты хочешь родную кровь в детдом отдать?!

— А что мне с ней делать?! — заорал он в ответ, и впервые за эти дни в его голосе были слезы. — Ты думаешь, я изверг?! Я на нее смотреть не могу! Я Валю любил! Понимаешь, любил! А она… она ее забрала!

Таня молча развернулась и пошла к тете Клаве. Передала слова отца.

Тетя Клава, женщина с тремя своими пацанами, взяла Ганнушку на руки, прижала:

— Передай отцу — горе горем, а дите не виновато. Пусть у меня побудет пока. Остынет — заберет. Бог ему судья.

Но Иван не остывал. Он ходил на работу, приходил, молча ел, что Люба приготовит, и уходил в сарай. На Ганнушку не смотрел, когда тетя Клава приносила ее показать.

Через месяц тетя Клава пришла сама. Поставила люльку на пол в их доме.

— Все, Иван. Не могу больше. У меня свои. Мужик мой уже ворчит. Забирайте. Это ваша дочь.

И ушла.

Ганнушка лежала и смотрела в потолок огромными синими глазами. Точно как у Вали.

Люба бросилась к ней, схватила на руки. Таня поморщилась:

— Опять орать будет всю ночь. Убери ее в ту комнату.

— Это и ее дом тоже! — крикнула Люба. — Если тебе мешает — уезжай в свой город!

С того дня Люба стала для Ганнушки всем. В 15 лет она научилась разводить смесь, стирать пеленки в ледяной воде из колодца, баюкать ночами, когда резались зубки. В школу ходила невыспавшаяся, с синяками под глазами. Учителя жалели.

Таня уехала через месяц в город, сказав: «Мне учиться надо, а не в няньках сидеть».

А еще через полгода Иван привел в дом новость. Он собрал дочерей на кухне. Ганнушка спала в люльке.

— Я… я женщину встретил. Нину. Из столовой в райцентре. Вдова. Хорошая баба. Я к ней перееду. Тут… тут мне каждая доска Валю напоминает. Не могу я тут.

Люба смотрела на него во все глаза:

— Ты бросаешь нас? И ее? — кивнула на люльку.

— Я не бросаю! — взорвался он. — Я деньги буду привозить! Я мать свою вызову, бабу Зину! Она с вами побудет! А я… я жить хочу! Хоть немного пожить без этого воя!

Он ушел. Приехала баба Зина, мать Ивана, семидесятилетняя, сухая и строгая старуха. Увидела правнучку и заплакала.

— Ой, вылитая Валя… Господи, что ж ты, Ваня, наделал…

Жизнь стала адом. Баба Зина помогала, но у нее болели ноги, давление. Вся тяжесть легла на Любу. Ей исполнилось 16, а она уже не была подростком. Она была матерью. Она таскала воду, колола дрова, учила уроки одной рукой, качая другой люльку.

Однажды ночью Ганнушка заболела — температура 40. Люба бежала два километра ночью к фельдшеру, неся сестру на руках в одеяле.

Баба Зина не выдержала. Через полгода такой жизни она собрала узелок и поехала в райцентр, где жил Иван с Ниной.

Нина открыла дверь. Увидела старуху и сразу все поняла. Она была неплохой женщиной, эта Нина. Детей у нее не было, и она давно уговаривала Ивана забрать младшую.

— Зинаида Петровна, заходите…

— Слушай меня, Нина, — сказала баба Зина, не снимая платка. — Ты баба добрая, я вижу. Но ты сейчас на чужом горе счастье строишь. Там девка шестнадцати лет надрывается, младенца тянет, а твой мужик тут с тобой чаи гоняет. Ты хочешь такого мужика? Который сегодня свою кровь бросил, а завтра тебя бросит? Бог таких браков не благословляет. Ты ему так и скажи: или он мужиком становится, или пусть уходит. А я тебе как дочь буду, если примешь их. Ганнушка тебе родной станет, у тебя своих-то нет.

Нина расплакалась.

— Я ему говорила! Сто раз говорила! Давай, говорю, заберем Анютку! А он как закричит: «Не напоминай!» Он Валину смерть ей простить не может!

— А ты не проси. Ты потребуй! — отрезала баба Зина.

В тот же вечер Нина собрала вещи Ивана в сумку и поставила у порога.

— Ваня, иди домой. К дочерям. Без младшей не возвращайся. Мне не нужен муж, который от ребенка бегает. Я с тобой жить буду, только если ты их всех примешь. Я ей матерью буду, раз Бог мне своих не дал.

Иван пришел домой ночью, с сумкой. Постучал.

Баба Зина открыла.

— Выгнала? — усмехнулась она.

— Выгнала…

— Так тебе и надо. Иди в дом. Посмотри, что ты оставил.

В доме пахло молоком и детскими пеленками. Люба спала сидя на стуле, уронив голову на стол, а на руках у нее спала Ганнушка, уже годовалая, пухленькая, с Валиными синими глазами.

Иван подошел. Посмотрел. И у него впервые за год прорвало. Он упал на колени перед стулом и зарыдал. Громко, по-бабьи, взахлеб.

— Простите меня… Валюша, прости… Девочки, простите…

Люба проснулась от его плача. Испугалась. А потом увидела отца на коленях.

— Папа…

— Люба, доченька… — он протянул руки к Ганнушке. — Дай… дай мне ее…

Люба дрожащими руками передала ему сестру.

Иван взял ее. Ганнушка проснулась, посмотрела на большого бородатого мужика и вдруг улыбнулась беззубым ртом и схватила его за бороду. Точно так же, как в первый день.

Иван завыл еще сильнее, прижимая ее к груди.

— Доченька моя… Ганнушка… Прости папу-дурака…

С этого дня все изменилось.

Утром Иван пошел за Ниной. Привел ее за руку. Нина зашла в дом, подошла к Любе и обняла ее.

— Спасибо тебе, девочка, — прошептала она. — Ты святая.

Нина переехала к ним. Не как мачеха, а как… как вторая мама. Она взяла на себя кухню, стирку. Она научила Любу снова быть подростком — отправила ее гулять с подружками, а сама сидела с Ганнушкой.

А Таня? Таня приехала на Новый год. Увидела, что отец вернулся, что в доме чисто, пахнет пирогами, а маленькая Ганна бегает уже и кричит «папа!». И ей стало стыдно. Впервые стыдно.

Она подошла к Любе и тихо сказала:

— Любаш, прости меня. Я… я дрянь была.

Люба обняла ее.

Прошло 17 лет.

Ганнушке сейчас 18. Она закончила школу с золотой медалью. Синеглазая, как мама Валя, только смелая и громкая. Она поступает в медицинский. Хочет стать врачом, как та мама, которую она никогда не видела, но которую любит по рассказам сестер.

Люба стала учителем в их же сельской школе. Замужем, двое детей. И Ганнушка для ее детей — любимая тетя.

Таня живет в городе, бухгалтер, помогает деньгами, каждый месяц звонит младшей сестре.

Иван постарел, поседел. Сидит часто на той же лавке, но теперь у него на коленях всегда кто-то из внуков. А рядом — Нина. Они так и не расписались, но живут душа в душу 17 лет. Нина так и не смогла иметь детей, но Ганна называет ее мамой Ниной. И она плачет от этого каждый раз.

На могиле Валентины всегда свежие цветы. Иван приходит туда с Ганной за руку.

— Вот, Валюша, смотри, какую мы дочку вырастили, — говорит он тихо. — Прости меня, дурака старого. Спасибо тебе за нее.

А Ганна кладет на могилу маленький букетик полевых цветов и шепчет:

— Спасибо, мама.

Потому что иногда ребенок, которого не хотели, становится тем единственным, кто снова собирает всю разбитую семью воедино.