6 Свекровь потребовала плату за «ужины»
Свекровь потребовала плату за «ужины» из её продуктов — утром вещи сына уже стояли за дверью*
Ключ провернулся в замке с противным металлическим скрежетом. У меня уже от одного этого звука начинал дергаться глаз.
Я еще не успела снять пальто, как из глубины МОЕЙ собственной квартиры, купленной ДО брака на мои деньги, донесся густой, удушливый аромат перекаленного дешевого подсолнечного масла и подгоревшей зажарки из лука и моркови. Такой запах бывает в столовках.
Дыхание сперло. Я работаю стоматологом, 10 часов в маске, и мой нос после смены особенно чуткий.
На светлом керамограните в прихожей, который я мою каждый вечер, криво стояли чужие стоптанные ботинки. Размер 39, на толстой подошве, с налипшим черноземом и реагентами. Ботинки Нины Федоровны. Она опять не разулась на коврике, а прошла прямо так, оставив грязные следы до самой кухни.
Нина Федоровна снова хозяйничала на моей территории.
Свекровь взяла за привычку приезжать каждую пятницу. Сначала это звучало благородно: “Верочка, ты же занятая, в клинике с утра до ночи, а Олежек у меня такой худенький, я вам хоть борщика привезу, котлеток”. Я, дура, растрогалась.
Очень быстро “борщик” превратился в оккупацию. Она приезжала без предупреждения, открывая дверь своим ключом, который я по глупости дала Олегу “на всякий случай”. Она привозила с собой пакеты с дешевой картошкой с дачи, с луком, с переросшими кабачками, и начинала ГОТОВИТЬ. На моей кухне. На моей индукционной плите, к которой нельзя было прикасаться чугунными сковородками. На моей белой столешнице из кварца, которую нельзя резать без доски.
— Олежек, давай еще кусочек, я котлеток свежих накрутила! С чесночком! — раздался с кухни ее бодрый, командирский голос.
Я стянула туфли. В ушах звенело после десятичасовой смены. Я удаляла сегодня 3 восьмерки, у меня дрожали руки. Я мечтала только о горячем душе, бокале вина и тишине. А не об этом.
Я зашла на кухню.
Картина, от которой хотелось плакать. Нина Федоровна стояла у плиты. Поверх ее нарядной блузки с люрексом был повязан мой застиранный фартук, который я использую для уборки. На плите — моя любимая сковорода WMF, которую мне подарили коллеги, вся в черном нагаре. Рядом — открытая пачка дешевого майонеза “Провансаль”, которым она, видимо, заправляла салат.
Олег сидел за столом. Мой муж. 34 года. Менеджер. В домашних шортах, с сальными волосами. Он активно работал челюстями. На его подбородке блестел жир, на футболке — пятно от подливы. В такие моменты он превращался в 12-летнего избалованного подростка, которому мама принесла запрещенную вкусняшку.
— О, Верочка пришла! — свекровь обернулась, вытирая руки моим вафельным полотенцем для рук. Точнее, тем, что от него осталось — оно было все в жиру. — Мой руки, садись. Я тут вам наготовила, чтобы вы в выходные у плиты не стояли. А то вы все по ресторанам, по ресторанам. Деньги девать некуда.
Вера прислонилась к дверному косяку. Меня уже тошнило.
— Здравствуйте, Нина Федоровна. Спасибо, но мы собирались завтра поужинать в ресторане. У нас годовщина.
— Вот еще, средства на ветер пускать! — фыркнула женщина, переставляя использованную сковороду прямо на чистую столешницу, оставляя черный круг. — Дома полезнее. И вкуснее. Заведения эти только желудки портят и кошельки. Правда, сынок?
Олег промычал что-то утвердительное, не отрываясь от котлеты. Он даже не посмотрел на меня. Не спросил, как смена. Не заметил, что я еле стою.
Я подошла к раковине, чтобы налить воды, и замерла.
В корзине для отходов, на самом верху, лежала пустая стеклянная бутылочка из-под тыквенного масла холодного отжима. Маленькая, 100 мл, из Австрии. Я заказывала его через знакомых из Вены за 4500 рублей. Я использую его по каплям, в салаты для пациентов с проблемами десен, я изучала его свойства. Это масло нельзя нагревать. ВООБЩЕ.
Рядом с бутылочкой лежала пустая баночка от трюфельной пасты. 60 грамм за 3200 рублей. Мне ее привезла пациентка из Италии в благодарность. Я берегла ее для особого случая.
А в раковине лежала моя сковорода, в которой плавали в луже масла эти самые котлеты, жареные, судя по запаху, на моем тыквенном масле.
У меня потемнело в глазах.
— Нина Федоровна, — тихо спросила я. — А где мое масло? Тыквенное? Которое в маленькой бутылочке стояло в холодильнике на верхней полке?
— Ой, да! — она всплеснула руками, будто вспомнила что-то хорошее. — Я его и использовала! Я смотрю, стоит какая-то маленькая бутылочка, думаю, дай попробую, что за масло такое. А оно, оказывается, вкусное! Только быстро кончилось, там на донышке было. Я на нем котлетки и пожарила! И лучок! Ароматно получилось, правда, Олежек?
Олежек кивнул, вытирая рот рукой.
— И паста эта, с грибами, — продолжала свекровь, — тоже вкусная. Я ее в картошку добавила. А то стоит у вас все, пылится, а вы не едите. Я хозяйка, я вижу — у вас в холодильнике еда пропадает. Я вам помогаю, чтобы не пропадало!
Я посмотрела в холодильник. Полки были пустые. Мои контейнеры с правильным питанием, мой лосось, моя руккола, мой сыр буррата — все было сдвинуто, помято, открыто. А на их месте стояли ее банки — с квашеной капустой, с перекисшими огурцами, с салом.
И тут Нина Федоровна, как будто почувствовав, что я сейчас взорвусь, решила нанести контрольный удар. Она вытерла руки и достала из своей огромной сумки-клунка тетрадку в клеточку.
— Кстати, Верочка, раз уж ты пришла. Я тут посчитала. Я же не могу вечно вас кормить за свой счет. Я пенсионерка. У меня пенсия маленькая.
Она открыла тетрадку.
— Вот смотри. За прошлый месяц — 4 пятницы. Я вам привозила продукты со своей дачи, со своего огорода. Картошка — 5 кг, свекла, морковь, лук, яйца от своих курочек, курочку домашнюю одну. Плюс проезд на автобусе туда-сюда. Плюс масло подсолнечное, я свое трачу. Я посчитала по рыночным ценам. С вас 12 тысяч 340 рублей. За этот месяц — пока 8 тысяч, но я еще не все посчитала. Давай, переведешь мне на карту, доченька. А то я на вас трачусь, а вы спасибо не скажете, еще и в рестораны ходите.
12 тысяч. За ее вялую картошку и за то, что она сожгла мою посуду и сожрала мои деликатесы на 8 тысяч.
Олег наконец оторвался от тарелки.
— Мам, ну что ты, — сказал он, но не мне, а ей, — не надо было. Вер, ну правда, мама же старается, помогает. Ты бы хоть спасибо сказала, а не стояла с таким лицом. Мама на нас последние деньги тратит.
Я посмотрела на мужа. На человека, с которым я прожила 3 года. Который знал, что я коплю на курсы в Швейцарии. Который знал, сколько стоит мое масло, потому что я ему рассказывала, как радовалась, когда его нашла.
— Олег, — сказала я тихо, — ты понимаешь, что твоя мама только что пожарила котлеты на масле за 4500 рублей, которое нельзя жарить? Что она выбросила пасту за 3000 в картошку? Что она испортила мою сковороду за 15 тысяч?
— Ой, Верочка, ну что ты начинаешь! — тут же завелась Нина Федоровна. — Что ты из-за каждой копейки трясешься! Подумаешь, масло! У вас же деньги есть, ты вон сколько зарабатываешь, а я пенсионерка! Я вам душу вкладываю, а ты мне про какие-то сковородки! Вот из-за таких как ты, меркантильных, семьи и распадаются! Олег, скажи ей!
И Олег сказал. Это была последняя капля.
— Вер, ну хватит. Ты реально меркантильная стала. Мама к нам со всей душой, а ты ей про деньги. Тебе жалко 12 тысяч для моей мамы? Для женщины, которая тебя кормит? Извинись перед мамой.
В этот момент что-то во мне щелкнуло. Не злость. А абсолютная, кристальная ясность.
Я молча развернулась, пошла в спальню, достала из шкафа большой чемодан. Открыла шкаф Олега. И начала выкидывать его вещи. Футболки, джинсы, его любимые кроссы, его PlayStation, его зарядки.
— Ты что делаешь? — заорал Олег, прибежав.
— Я считаю, — сказала я спокойно, складывая его трусы. — Давай посчитаем, Нина Федоровна, раз уж вы любите считать.
Я достала телефон.
— Тыквенное масло — 4500. Трюфельная паста — 3200. Сковорода WMF — 14 900. Испорченная столешница — шлифовка 10 000. Мои продукты, которые вы выбросили — лосось 1800, буррата 900, руккола 400. Итого 34 700 рублей ущерба за один ваш визит. А еще клининг после вас — 5000. Потому что после вас кухню надо отмывать от жира три часа. Итого почти 40 тысяч.
Я застегнула чемодан.
— А теперь про 12 тысяч за вашу картошку. Вы приезжаете в МОЮ квартиру без спроса, открываете МОЙ холодильник, берете МОИ продукты, портите МОЮ посуду, оставляете грязь, и еще требуете, чтобы я вам за это платила? Вы в своем уме?
Нина Федоровна открыла рот.
— А ты, Олег, — я повернулась к мужу, — ты сидишь и жрешь, пока твоя жена после 10 часов работы стоит в дверях, и требуешь, чтобы я извинилась перед твоей мамой за то, что она обокрала меня? Ты хоть раз за эти пятницы помыл посуду после ее “помощи”?
— Вера, не драматизируй…
— Я не драматизирую. Я выставляю счет. Твои вещи будут за дверью. Забирай свою маму и уезжай к ней. В квартиру, где можно жарить на чем угодно. А сюда — больше ни ногой. Ключ от моей квартиры вернешь завтра через почту.
Нина Федоровна взвизгнула:
— Ты выгоняешь моего сына из его дома! Это его квартира тоже!
— Нет, — улыбнулась я. — Эта квартира куплена до брака. На мои деньги. Заработанные. Иди, погугли, что такое добрачное имущество. А теперь — вон.
Я выкатила чемодан в коридор. Туда же поставила второй пакет с его вещами. Открыла дверь.
— Вон.
Они ушли. Олег, бубня, что я пожалею, что я истеричка. Нина Федоровна, крича, что я останусь одна с моим маслом и что никому не нужна такая жадная.
Я закрыла дверь. Вымыла пол от ее ботинок. Выбросила все, что она наготовила. Отдраила плиту. И впервые за полгода легла в тишине в своей чистой квартире. И заснула.
Утром я проснулась в 9 утра, а не в 6 от запаха пережарки. На кухне было чисто. В холодильнике — пусто, но это была МОЯ пустота.
В 10 утра раздался звонок в дверь. За дверью стоял чемодан Олега. Тот самый, который я выставила. А рядом — сама Нина Федоровна, с авоськой. Она пыталась запихнуть чемодан обратно в квартиру.
— Верочка, ну хватит дуться, — заныла она, увидев меня. — Олег погорячился, ты погорячилась. Давай мириться. Я вам борщика привезла, свежего…
Я молча взяла чемодан, поставила его обратно за дверь, в общий коридор. И закрыла дверь изнутри. На два замка. И сменила в тот же день личинку.
Олег потом звонил три недели. Просил прощения. Говорил, что мама больше не приедет. Но я уже не хотела. Я поняла — если мужчина в 34 года не может сказать своей маме “мама, хватит хозяйничать в моей семье”, он не мужчина. Он — Олежек.
Через месяц я подала на развод. Он даже не пришел на суд.
А Нина Федоровна? Она до сих пор рассказывает соседкам, какая у нее была жадная невестка, которая пожалела для нее масла. Пусть рассказывает. А я купила себе новое тыквенное масло. И новую сковороду. И ем его по каплям, в тишине, в своей чистой квартире, где никто не требует с меня 12 тысяч за вялую картошку.
Иногда, чтобы спасти семью, нужно вовремя выставить вещи сына за дверь.
