Я чуть не умерла, рожая сына. Мы с

Я чуть не умерла, рожая сына. Мы с малышом провели в больнице 10 дней, и я была совершенно одна. Добрая медсестра навещала меня по ночам и рассказывала о моем ребенке.

Я никогда не забуду ее улыбку. Через 2 года я увидела ее в 10-часовых новостях. Я узнала, что эта женщина была…

—

Перепишу по-другому. Потому что в этой истории обычно дальше пишут, что она была убийцей или призраком. А у меня дальше — про то, как я узнала, что ангелы тоже теряют детей.

Я чуть не умерла, рожая сына. Мне 27 лет было тогда. Беременность — идеальная, анализы — идеальные, я бегала до 8 месяца, работала, красила детскую. А потом на 39 неделе — отслойка плаценты. Резкая, как выстрел. Скорая, сирена, каталка, потолок, который плывет, крики: “Давление падает! Кровотечение! Срочно в операционную!”

Последнее, что я помню — как анестезиолог говорит: “Сейчас уснете, мамочка”, а я кричу: “Спасите ребенка, пожалуйста, спасите ребенка”, а потом темнота.

Я очнулась через сутки в реанимации. Одна. Мужа не было — он ушел, когда узнал, что я беременна, сказал, что не готов. Мама в другом городе, с инсультом лежала, приехать не могла. Подруги — у всех своя жизнь.

Надо мной стоял врач и сказал:

– Вы молодец, вы выкарабкались. Потеряли 2 литра крови. Ребенок в реанимации новорожденных, в кувезе. 2900, закричал сразу. Живой. Но недоношенный по состоянию, 10 дней будет под наблюдением.

10 дней. Мы с малышом провели в больнице 10 дней, и я была совершенно одна. Меня перевели в послеродовое, в палату на троих, но соседки выписывались, а я оставалась. Ко мне никто не приходил. Мужчины с цветами шли мимо моей палаты к другим. А я лежала и смотрела в потолок и не могла даже встать к сыну, потому что после операции нельзя было ходить.

Днем ко мне приходили разные медсестры — строгие, уставшие, делали уколы, молча. А ночью приходила она.

Я не знаю, во сколько. Часа в два, в три ночи. Когда весь роддом затихал и только аппараты пищали в коридоре.

Она заходила без стука, тихо. Невысокая, лет 45, полная, в выцветшей голубой форме, которая была ей велика. Волосы собраны в пучок, из которого выбивались седые пряди. На бейджике не было имени, только надпись “МЕДСЕСТРА”, написанная маркером. Она приносила мне термос с чаем с молоком и говорила:

– Ну что, мамочка, не спишь? Пойдем, я тебе про твоего богатыря расскажу.

И садилась на край кровати и рассказывала.

– Сегодня он открыл глазки. Один. Левый. Правый пока ленится. Смотрел прямо на меня, представляешь?

– Сегодня он икал. Так громко, что весь бокс слышал.

– Сегодня он сжал мой палец так сильно, что я чуть не заплакала. Сильный у тебя парень. Боец, как и ты.

Я никогда не видела своего сына в эти дни. Меня к нему не пускали, говорили: “Вам нельзя вставать, у вас шов”. А она приносила мне его. Словами. Каждый раз.

И улыбалась. Я никогда не забуду ее улыбку. У нее не хватало одного переднего зуба сбоку, и когда она улыбалась, это было так по-доброму, так по-настоящему, не как у врачей, которые улыбаются, потому что надо.

На 5-й день я спросила:

– Как вас зовут?

Она махнула рукой:

– Ой, да какая разница, как зовут. Зови тетя Галя.

– А почему вы только ночью приходите?

– А днем я занята. А ночью — все мамочки одни, а детки одни. Надо, чтобы кто-то был рядом. Чтобы никто не был один.

На 10-й день нас выписали. Меня и сына. Я так ждала, что увижу тетю Галю днем, обниму, скажу спасибо. Но днем её не было. Я спросила у старшей медсестры:

– А где тетя Галя, которая ночью дежурит?

Старшая посмотрела на меня странно:

– Какая тетя Галя? У нас ночью нет медсестры Гали. У нас вообще в вашем отделении ночью только дежурный врач и одна медсестра — Света, молодая, высокая.

– Нет, полная, с хвостиком, с термосом…

– Девушка, вы после наркоза, вам могло показаться. Отдыхайте.

Я подумала, что сошла с ума от потери крови. Но я не сошла. Я помнила её чай. Помнила, как она пахла — детским мылом и хлоркой.

Я уехала домой с сыном. Одна. Вырастила его. Два года — бессонные ночи, колики, первый зуб, первые шаги. Я часто вспоминала тетю Галю. Рассказывала сыну: “А знаешь, когда ты был в кувезе, к тебе приходила фея Галя и держала тебя за пальчик”.

Через 2 года, когда сыну было 2 года и 3 месяца, я кормила его ужином и включила фоном 10-часовые новости. И застыла с ложкой в руке.

На экране — репортаж из той самой больницы, где я рожала. Заголовок: “Ангелы реанимации. Женщины, которые обнимают чужих детей”.

И на экране — она. Тетя Галя. В той же самой выцветшей форме. Только теперь без маски, улыбается своей щербатой улыбкой. И держит на руках чужого ребенка в кувезе.

Ведущая за кадром говорила:

– Галина Петровна Морозова — не медсестра. Она уже 7 лет приходит в отделение реанимации новорожденных каждую ночь, с 2 до 5 утра, бесплатно, как волонтер. Её называют “обнимальщица”. Она обнимает, качает и разговаривает с детьми-отказниками и с детьми, к которым не могут прийти мамы. За 7 лет через её руки прошло более 800 малышей.

Я прибавила громкость.

– 7 лет назад Галина потеряла своего внука. Её дочь рожала в этом же роддоме. Роды были тяжёлые, ребёнок прожил всего 4 дня в реанимации. Галине не дали с ним побыть. Ей сказали: “Не положено”. Внук умер один, в кувезе, без объятий. И тогда Галина дала себе клятву: пока она жива, ни один ребёнок в этом роддоме не будет один ночью.

Камера показала её руки. Руки, которые держали моего сына.

– Врачи сначала выгоняли её, потом привыкли. Теперь без неё не могут. Она не имеет медицинского образования, она бывшая повариха из столовой. Но у неё есть то, чего нет у аппаратов — тепло. И теперь больница официально сделала её волонтёром.

Я сидела и ревела. Прямо над тарелкой с кашей. Сын смотрел на меня и тоже заплакал.

Я узнала, что эта женщина была… не медсестрой. Она была бабушкой, которая 7 лет назад потеряла своего внука в том же кувезе, где лежал мой сын, и которая каждую ночь приходила, чтобы ни один ребёнок больше не умирал один. И ни одна мама не чувствовала себя одной.

Она рассказывала мне про моего ребенка, потому что она держала его на руках ночью, когда я не могла встать. Она рассказывала ему про меня, когда он плакал.

На следующий день я поехала в ту больницу. С сыном. С пакетом пряников. Я нашла её в том же отделении. Она сидела на том же стульчике, в той же форме, и держала на руках крошечную девочку-отказницу, весом 900 грамм, и пела ей колыбельную без слов.

Она увидела меня и не узнала. А я сказала:

– Тетя Галя, а вы помните мальчика, который сжал ваш палец так сильно, что вы чуть не заплакали?

Она подняла голову. Посмотрела на моего сына, который прятался за мои ноги, и на меня. И её щербатая улыбка осветила всю реанимацию.

– Боец? – спросила она. – Твой боец?

– Мой. И ваш тоже. Спасибо, что вы были с нами, когда мы были одни.

Она заплакала. И я заплакала. И мой сын, которому было 2 года, подошёл к ней и обнял её за колени, хотя он боялся чужих.

Сейчас моему сыну почти 4. Каждую субботу мы ездим к бабе Гале. Не в больницу — к ней домой. Пьём чай с молоком из того самого термоса. Она теперь — его вторая бабушка. Официально. Мы так и написали в его альбоме: “Бабушка Галя — та, что научила меня сжимать пальцы”.

А в больнице теперь висит табличка, которую повесили после того репортажа: “Отделение волонтеров-обнимальщиков имени внука Галины Морозовой — Артёмки. Чтобы никто не был один”.

И я иногда думаю: я чуть не умерла, рожая сына. А оказалось, я родила его не одна. Нас рожали двое — я и женщина, которая потеряла своего ребёнка и пришла, чтобы спасти моего.