Хочешь, уходи сама», – процедил муж,

*«Хочешь, уходи сама», – процедил муж, устраиваясь в моей спальне после измены. Через неделю я не выдержала*

Катя открыла дверь своим ключом и еще в прихожей услышала, как в спальне гудит фен. Иван за семь лет ни разу не сушил волосы феном. Он вытирал голову полотенцем и называл всю эту возню бабскими глупостями. Катя бросила сумку на тумбочку и прошла по коридору прямо в сапогах, оставляя на ламинате мокрые следы.

Муж стоял перед раскрытым шкафом в домашней футболке, с влажным, аккуратно расчесанным затылком. На кровати, на ее половине, поверх светлого покрывала лежала пухлая розовая косметичка с золотой молнией. У Кати вся косметика двадцать лет помещалась в прозрачный пакетик на полке в ванной, и такую вещь она бы постеснялась даже взять в руки в магазине.

Иван выключил фен, увидел ее в зеркале на дверце шкафа и даже не обернулся.

— Ты чего так рано?

— Отчет сдали раньше. Это чье?

Она кивнула подбородком на кровать, так и не сняв сапог. Иван посмотрел туда с ленивой досадой, с какой смотрят на крошки, которые забыли смахнуть.

— Ира заходила после работы, договор заносила. Забыла свое барахло, завтра отдам.

— Договор она тебе в спальню заносила?

— Кать, вот не начинай.

— Я еще ничего не начинала. Я спрашиваю, почему ее косметичка лежит на моей подушке.

Он сунул фен на полку, сдернул с плечиков рубашку и так хлопнул дверцей шкафа, что зеркало задребезжало.

— Ты собираешься устраивать допрос из-за каждой мелочи? У меня был тяжелый день, и я не обязан отчитываться за каждый свой шаг!

Он шагнул к лампе, и Катя увидела под его ухом, у самого края футболки, смазанное пятно цвета перезрелой вишни. Такой помадой она не красилась даже на собственной свадьбе. Подошла, провела пальцем по его шее и поднесла палец к его лицу так близко, что он отшатнулся.

— Это тоже договор? С печатью?

Иван отбил ее руку и ушел в ванную. Оттуда слышно, как он открыл воду на полную и что-то уронил в раковину. Катя стояла у кровати и смотрела на золотую молнию с брелоком-сердечком.

Вернулся он уже другим человеком, спокойным и почти довольным, с полотенцем на плече.

— Ладно, раз ты у нас такая глазастая, — сказал он и швырнул полотенце в кресло. — Да, Ира. Да, не первый месяц, с весны. Довольна?

Он сказал это тем же голосом, каким прошлой осенью сообщил, что взял новую машину в кредит и обсуждать тут нечего. Катя ждала, что он отведет глаза, но Иван смотрел прямо, с облегчением.

— Я устал, Кать, понимаешь? Семь лет одно и то же: твои отчеты, твой суп по воскресеньям, турбаза на Селигере каждый август. Я хочу пожить для себя, мне пятьдесят скоро, а я тут как в санатории.

— Так иди и живи! Чего ты каждый вечер сюда таскаешься?!

— А куда мне? Ты цены на съем видела? Сорок пять тысяч за однушку у черта на рогах. Я что, дурак, такие деньги чужим людям отдавать?

Катя схватила косметичку и запустила в него. Он увернулся, косметичка ударилась о стену, молния лопнула, по полу запрыгали тюбики, флакон духов и круглая пудреница. Пудреница раскрылась, и на ламинат легло бежевое облачко.

— Вон отсюда! Вон из моей квартиры!

Иван переступил через рассыпанную пудру, лег на кровать прямо поверх покрывала, на ее сторону, и закинул руки за голову.

— Хочешь — уходи сама, — процедил он, устраиваясь поудобнее. — Я тебя не держу.

— Это квартира моих родителей! Ты здесь даже не прописан!

— Ну и что? Я тут семь лет живу, ремонт делал, кухню своими руками собирал. Ты сама хотела тихую семейную жизнь, вот и получила. Чего теперь удивляться, что мне скучно стало?

Он полежал еще немного, потом поднялся и стал выбирать рубашку, прикладывая к себе то голубую, то белую в полоску. Белую Катя гладила ему в воскресенье и полчаса возилась с манжетами. Повесил на дверцу шкафа, подобрал с пола вишневую помаду и аккуратно поставил на ее тумбочку, рядом с очками для чтения.

Катя выдернула из-под него свое одеяло так резко, что он съехал к краю, и унесла в гостиную. До двух часов ночи оттирала пудру мокрой тряпкой, хотя оттерла еще в первые пять минут, а из спальни доносился ровный сытый храп мужа.

На следующий вечер в прихожей стояли чужие ботинки, а на кухне гремел смех. Иван позвал Гену и Славу, заказал две большие пиццы и сет роллов, выставил пиво. Увидев Катю, раскинул руки, как радушный хозяин.

— О, а вот и наша королева пришла! Садись, мы тебе с ананасами оставили.

— Ваня, выйди на минуту. Нам надо поговорить без гостей.

— Видали? — Иван повернулся к друзьям и захохотал. — Без гостей ей надо! Она мне вчера такую сцену закатила, мужики, вы бы видели. Коллега косметичку забыла, так меня чуть ею не прибили.

Слава уставился в тарелку и отрывал корочку от пиццы. Гена, красный от пива, подмигнул Кате.

— Кать, ну ты чего, он же взрослый мужик. Не делай из него подкаблучника, на коротком поводке держать нельзя, он звереет.

— Во! — Иван ткнул в Гену пальцем. — Золотые слова. А то живу как под камерой: где был, с кем был, почему так поздно. Внимания ей подавай постоянно, а где его взять, если я с девяти до восьми пашу?

Катя молча собрала грязные тарелки и принялась счищать в ведро корки и васаби. Иван откинулся на стуле и помахал над головой пустой бутылкой.

— Катюш, принеси еще пивка из холодильника. И лимончик порежь, Гена с лимоном любит.

Она достала две бутылки, подошла к столу и поставила их перед мужем с таким стуком, что пена плеснула Гене на брюки. Гена вскочил, Слава кинулся за салфетками, а Иван только хмыкнул и сказал, что лимончик, видимо, сегодня отменяется.

Когда за гостями закрылась дверь, Иван зашел на кухню, ковыряя во рту зубочисткой.

— Неплохо справилась, хозяйка. Почаще бы вспоминала о своих обязанностях, глядишь, мне бы и домой хотелось.

Катя взяла поднос с недоеденными роллами и перевернула над полом. Рис, огурцы и розовые ломтики шлепнулись Ивану под ноги, палочка отскочила ему на носок. Он брезгливо стряхнул ее, перешагнул и ушел в спальню, бросив, что убирать будет она. Убирала она до полуночи, отдирая прилипший рис ногтем.

В среду Иван работал из дома, а Катя в обед примчалась за флешкой, которую забыла в ящике стола. Тихо открыла дверь и замерла в прихожей, потому что с балкона гремел голос мужа, а ему по громкой связи отвечал высокий женский голос.

— Ваня, я третий месяц слышу одно и то же! До конца месяца, после квартального отчета, после ее дня рождения! Мне тридцать восемь лет, я не девочка, чтобы по съемным квартирам бегать!

— Ир, ну я же объяснял, она истеричка, она мне спокойно уйти не даст, она вчера в меня вещами швырялась…

— Так уйди неспокойно! Возьми чемодан и уйди, в чем проблема?!

— Ты на меня не дави! Я сам разберусь со своей семьей, ясно? Сам!

Он нажал отбой и пнул пустое ведро, стоявшее на балконе еще с лета. Катя вытащила флешку, прикрыла дверь так же тихо и до лифта шла на цыпочках, прячась в собственном подъезде.

*Через неделю я не выдержала.*

Через неделю я не выдержала не измены. Измену я бы, наверное, пережила. Я не выдержала того, что он остался. Что он каждый вечер ложился в мою спальню, на мою половину кровати, в моих простынях, с запахом её вишнёвой помады, и говорил мне: хочешь — уходи сама.

В пятницу я пришла домой, а на кухне сидела Ира. Та самая. В моём халате. В моём, махровом, с зайцами, который мне мама дарила. Пила чай из моей кружки с надписью «Лучшему бухгалтеру».

Иван стоял у плиты и жарил яичницу. На двоих.

— О, Кать, — сказал он без тени смущения. — А мы тут… Ира зашла, я ей косметичку возвращал. Решили перекусить.

Ира посмотрела на меня, чуть улыбнулась, и сказала:

— Здравствуйте. А я думала, вы позже будете. Ваня сказал, у вас отчёт до ночи.

И в этот момент у меня что-то щёлкнуло. Не в голове — в груди. Как будто отстегнулся ремень безопасности, который семь лет держал меня в этой машине.

Я спокойно поставила сумку, сняла сапоги, прошла в спальню, достала большой чемодан из-под кровати. Тот самый, с которым мы на Селигер ездили. Открыла шкаф. Вынула все его вещи — рубашки, футболки, трусы, носки, свитера, которые я ему вязала — и начала кидать в чемодан. Не аккуратно, комом.

Иван зашёл, увидел и засмеялся:

— О, наконец-то! Решила сама уйти? Давно пора!

— Нет, — сказала я, не поднимая головы. — Ухожу не я. Уходишь ты.

— В смысле?

— В прямом. Это моя квартира. Мои родители её купили. Ты здесь никто. Ты даже не прописан. Ты сам это сказал.

Я застегнула чемодан, подкатила к двери спальни, открыла входную дверь и выставила чемодан на лестничную площадку.

— Вещи твои там. Забирай свою Иру и уходи. Сейчас.

Ира вскочила, запахнула мой халат.

— Ваня, ты же сказал, что она согласна… что вы разводитесь…

— Закрой рот! — рявкнул он на неё, и она замолчала.

Иван посмотрел на меня, на чемодан, на Иру в моём халате, и понял, что я не шучу. Лицо его перекосило.

— Ты пожалеешь, — прошипел он. — Ты без меня сгниёшь тут одна со своими отчётами! Кому ты нужна в сорок два?!

— Себе, — сказала я. — Я себе нужна. А ты — нет.

Я взяла его за локоть и вывела из квартиры. Он не сопротивлялся, потому что не ожидал. Ира выскочила следом, уже без халата, в своём пальто, схватила чемодан.

Дверь я закрыла на два замка. И на цепочку. И сползла по ней на пол.

За дверью было тихо. Потом — звук лифта. Уехали.

Я встала, прошла на кухню, взяла кружку, из которой пила Ира, и разбила её об раковину. Потом сняла халат с зайцами и выбросила в мусорное ведро. Потом отмыла всю квартиру с хлоркой, как будто после заразы.

А потом села и заплакала. Впервые за неделю.

Развод оформили через месяц. Он пытался делить имущество — машину, которую сам взял в кредит, и кухню, которую «своими руками собирал». Судья посмотрел на документы на квартиру и сказал, что кухня остаётся на месте.

Иван съехал к Ире. Через три месяца Ира его выгнала, потому что он так и не нашёл съемную квартиру и продолжал ныть про сорок пять тысяч «чужим людям». Сейчас живёт у мамы в Люберцах. Пишет мне иногда: «Кать, может, поговорим?» Я не отвечаю.

А я? Я через две недели после того, как он ушёл, поехала на Селигер одна. Без него. Сняла домик, сидела на пирсе и поняла, что мне не скучно. Мне тихо. И это — не санаторий. Это — свобода.

Косметичку розовую я нашла потом за батареей. Там, куда она закатилась. Выбросила, не открывая.

И купила себе новую. Красную. Дорогую. С золотой молнией. И помаду вишнёвую тоже купила. Оказалось, мне очень идёт.