ЗАВТРА Я ПЕРЕЕЗЖАЮ К ТЕБЕ, МНЕ

— ЗАВТРА Я ПЕРЕЕЗЖАЮ К ТЕБЕ, МНЕ НУЖЕН УХОД, — ЗАЯВИЛ ОТЕЦ. В ТОТ ЖЕ ВЕЧЕР Я СМЕНИЛА ЗАМКИ

— Я квартиру решил сдавать. Так что завтра переезжаю к тебе.

Отец сказал это так буднично, будто сообщал, что купил хлеба. Даже не посмотрел на меня. Взгляд прилип к телевизору, где какой-то депутат что-то вещал про надои.

Я стояла в дверях его однушки и не могла снять пальто. Руки не слушались.

— Куда переезжаешь? — переспросила я.

— К тебе. В твою двушку. Ты одна живешь, места у тебя полно. А эту сдам. Тридцать тысяч — не лишние. Мне на лекарства надо.

Он наконец оторвался от экрана и почесал седую щетину. В комнате пахло старым человеком, немытой посудой и каким-то дешевым лекарством. На полу — крошки, на обоях — пятна, которые помнили еще маму.

Я поставила пакет с продуктами на пол. Купила ему творог, яблоки, кефир. Как каждую субботу последние три года, с тех пор как он объявился после развода с Оксаной.

— Пап, ты серьезно сейчас?

— Абсолютно, Аня. — Он взял пульт и сделал потише. — Врачи сказали — пару месяцев максимум. Мне нужен уход. Круглосуточный. Сиделку нанимать — она обворует. А ты — родная кровь. Ты обязана.

Слово «вырастил» он не сказал, но оно висело в воздухе. Вырастил.

Я провела пальцем по отклеившимся обоям в прихожей. Мы клеили их с мамой в 2010-м. Я тогда училась в 9 классе.

— Ты ушел от нас шестнадцать лет назад, пап.

Он поморщился, как от зубной боли.

— Опять ты за старое, Ань. Кто старое помянет…

— Тому глаз вон, — закончила я за него. — А тому, кто украл деньги на операцию мамы, что? Два глаза?

Он резко встал, оперся на трость. Трость у него была массивная, деревянная, с набалдашником. Он купил ее, чтобы выглядеть солиднее.

— Я ничего не крал! Я взял свое! Это были общие деньги семьи!

— Это были деньги от продажи бабушкиной дачи! — мой голос сорвался, я сама не ожидала, что закричу. — 450 тысяч! Мы их год копили! Маме на квоту, на операцию в Москве! Ты сказал, что пошел в банк положить на счет!

Он отмахнулся, будто я говорила про какую-то ерунду.

— Мать было не спасти. Вы бы только деньги выкинули. Я поступил разумно. Я сохранил их.

— Разумно — это сбежать с ними к Оксане?

— Эта другая женщина выгнала меня три года назад! — рявкнул он. — Хватит истерик! Иди собирай мои вещи. Сложи в сумки. Много не бери, только необходимое.

Я прошла на кухню и распахнула окно. Сентябрьский воздух ударил в лицо. На столе — сковородка с присохшей яичницей. В раковине — гора посуды.

В кармане завибрировал телефон.

Я достала его. Сообщение от Лены, моей знакомой из онкоцентра, куда я тайком отнесла его анализы неделю назад.

_Ань, прости. У Виктора Сергеевича все плохо. Метастазы в печени, в почках. Почки почти отказали. Ему осталась неделя максимум. Если повезет — дней десять. Готовься._

Неделя. Не пару месяцев, как он мне тут рассказывает, чтобы я успела привыкнуть и пожалеть его. Неделя.

Я спрятала телефон. В кухню вошел отец. Сел на табуретку, кряхтя.

— Чайник включи. И таблетки мои дай. В синей коробке.

Я молча включила чайник. Достала синюю коробку. Две белые, одна розовая.

— Кому сдавать решил? — спросила я, чтобы хоть что-то спросить.

— Племяннику Оксаны. Жене. Хороший парень, работящий. Ему жилье нужно, а мне — деньги.

— Оксаны? — я обернулась. — Той самой Оксаны, к которой ты ушел с мамиными деньгами? Ее племяннику ты хочешь сдать квартиру, где умирала мама?

— А что такого? — он искренне не понимал. — Мы с Оксаной разошлись, но по-человечески. Женя — не Оксана. И вообще, Аня, ты обязана меня досмотреть! По закону! Ты моя дочь!

Я положила таблетки перед ним. Чайник закипел и отключился с щелчком.

— Знаешь, пап, когда мама лежала в хосписе, на тех простынях, которые насквозь протерлись, она все время спрашивала: «А Витя скоро придет? Он в банке задержался?». Она думала, ты пошел деньги переводить в клинику. А ты в этот момент уже ехал в машине с Оксаной в новую квартиру. Ты даже телефон выключил, чтобы мы не дозвонились.

— Хватит! — он стукнул кулаком по столу. Кружка подпрыгнула. — Если бы я отдал эти 450 тысяч, мы бы пошли по миру! С голой жопой остались! Я вложил их! Я купил гараж! Купил машину, таксовал! Я выживал!

— Ты купил гараж, — повторила я. — Мама умерла в 42 года, а ты купил гараж. Хороший обмен.

— Зато без долгов! — крикнул он. И тут же схватился за бок. Ему было больно. — Все, мне нельзя нервничать. Наливай чай.

Я налила чай. Руки у меня дрожали, но голос был ровный.

— Тебе не пару месяцев осталось, пап. Тебе осталась неделя.

Он замер с кружкой в руке. Чай плеснул на клеенку.

— Что ты несешь?

— Мне позвонил врач. Почки отказывают. Метастазы везде. Неделя, Виктор Сергеевич. Семь дней максимум.

На кухне стало так тихо, что было слышно, как тикают часы с кукушкой. Те самые, что мама купила на блошином рынке. Она так их любила.

Отец медленно поставил кружку. Его рука тряслась уже по-настоящему.

— Врет… твой врач врет… — прошептал он. Но в глазах у него был уже не гнев. Там был ужас. Животный, первобытный ужас человека, который понял, что все.

— Тем более, — вдруг засуетился он, — тем более надо ехать к тебе! Прямо сейчас! Собирай вещи! Аня, доченька, Анечка, ты же не бросишь отца умирать одного в этой помойке!

Впервые за шестнадцать лет он назвал меня «доченька». Меня затошнило.

— У меня документы… завещание… надо оформить… — он шарил по карманам своей застиранной кофты. — Квартиру я тебе оставлю, конечно, тебе. А еще… еще у меня сбережения есть.

Я напряглась.

— Какие сбережения?

— Ну те… те самые… с дачи… часть я потратил, а часть… я откладывал. Все эти годы. На черный день. 700 тысяч. На депозите лежат. В телефоне приложение, пароль — год рождения твоей матери.

Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было все: и страх смерти, и жадность, и попытка купить меня в последний раз.

— Я все тебе отдам, Аня. Все 700 тысяч. Только забери меня отсюда. Я не хочу здесь умирать один. Пожалуйста.

Вот оно. Кульминация. 700 тысяч. Те самые деньги, которые он украл у моей умирающей матери. Теперь он хочет ими купить себе сиделку. Меня.

Я смотрела на него. На этого старика, который конвертировал жизнь моей мамы в гараж и машину для таксования, а потом в депозит под 8 процентов.

— Дай телефон, — сказала я сухо.

Он закивал, засуетился, вытащил из кармана старый потертый смартфон с треснутым экраном. Протянул мне дрожащей рукой.

— Вот, вот, смотри, Сбербанк-онлайн, там вклад…

Я взяла телефон. Открыла приложение. Да, вклад. 712 345 рублей. Лежит.

Я перевела взгляд на него. Он уже почти улыбался, думая, что купил меня.

— Пароль от Госуслуг знаешь? — спросила я.

— Знаю, знаю, — он продиктовал.

Я кивнула. Вышла в коридор, взяла свою сумку и достала свой телефон.

— Алло, Лена? — позвонила я знакомой из соцзащиты. — Лен, это Аня. Помнишь, ты говорила, у вас есть места в хосписе на Пироговке? Да, для папы. Да, сегодня. Да, я привезу. У него неделя. Да, я оплачу все, что нужно для комфорта. Да, спасибо.

Отец слышал разговор. Лицо его вытянулось.

— Какой хоспис? — прошептал он. — Ты… ты меня в хоспис хочешь сдать? Родного отца? Я же тебе деньги…

— Я вызвала тебе платную сиделку и место в лучшем хосписе города, — сказала я спокойно, возвращаясь на кухню. — Там за тобой будут ухаживать 24 часа в сутки. Врачи, медсестры, обезболивающее. Все, что тебе нужно. Это будет стоить 180 тысяч за неделю. Я заплачу из своих денег. Не из твоих.

— А мои деньги? — он вцепился в стол.

— А твои деньги… — я положила его телефон на стол экраном вниз. — Твои деньги ты сейчас переведешь в фонд помощи онкобольным. В тот самый, где мама лежала. Помнишь, ты говорил, что там тянут деньги? Так вот, теперь ты им поможешь. 700 тысяч. Это будет твое единственное хорошее дело за всю жизнь.

— Ты с ума сошла! — заорал он, пытаясь встать. — Это мои деньги! Я их копил! Ты не имеешь права!

— Имею. — Я достала из сумки заранее распечатанное заявление. — Это доверенность, которую ты сам хотел написать. Только не на квартиру, а на распоряжение вкладом. Ты же сам сказал — пароль нужен, в телефоне все. Ты добровольно жертвуешь деньги. Хочешь, чтобы я тебя забрала? Докажи, что ты не тот человек, который украл деньги у умирающей жены.

Он смотрел на бумагу, на меня, на свой телефон. Трясущимися руками он взял ручку.

— А если я не подпишу, ты меня бросишь здесь? — спросил он тихо.

— Если ты не подпишешь, я уйду, и ты умрешь здесь один. В этой квартире, где пахнет прокисшим супом. А Женя, племянник Оксаны, заедет сюда уже завтра. Я ему ключи передам. А если подпишешь — ты умрешь достойно. Среди людей, которые будут держать тебя за руку. И 700 тысяч спасут кого-то, кого еще можно спасти. Выбор за тобой, пап. Ты же любишь выбирать.

Он плакал. Слезы текли по его щекам, по седой щетине. Он подписал. Размашисто, как будто ставил подпись на договоре купли-продажи гаража.

Я взяла его телефон, перевела деньги в фонд. Пришел чек. 700 000 рублей. Пожертвование от Виктора Сергеевича.

Потом я вызвала такси. Помогла ему собрать самые необходимые вещи в одну сумку. Вызвала социального работника, которого уже ждала внизу.

Через два часа я сдала его в хоспис. Чистая палата, белые простыни, не протертые. Медсестра сразу поставила капельницу.

— Доченька… — прошептал он, когда я уже уходила. — Ты придешь еще?

— Нет, пап, — честно ответила я. — Я не приду. Но к тебе будут приходить каждый день. И тебе не будет больно. Прощай.

Я вышла из хосписа. На улице моросил дождь. Я достала телефон и позвонила слесарю.

— Алло, это замена замков? Мне нужно срочно сменить замки в двух квартирах. Да, сегодня. Одна на Кутузовском, вторая — его однушка. Да, я хозяйка. Документы есть. Сколько? Неважно.

В тот же вечер я сменила замки и в своей квартире, и в его. Ключи от его квартиры я отдала хозяйке хосписа, чтобы передали соцработнику после… после всего.

Через шесть дней он умер. Тихо, во сне. Мне позвонили из хосписа. Сказали, что он не мучился.

На его похороны я не пошла. Попросила, чтобы его кремировали, а прах развеяли. Квартиру его я продала через полгода. Деньги — 3,2 миллиона — перевела тем же фондом, где лежала мама. Анонимно.

Иногда мне снится мама. Она улыбается. И в этом сне у нее не болят руки и она не задыхается. Она просто сидит на нашей старой даче, которую папа продал, и пьет чай с часами-кукушкой на стене.

А замки я сменила не из злости. А из того, чтобы больше никто и никогда не мог войти в мою жизнь без спроса и заявить: «Я решил переехать к тебе».