GOODKIRA

Cоветы для жизни в гармонии с природой и собой

Блоги

4. *Я забыла подарок, который купила

*Я забыла подарок, который купила бабуле. Пришлось вернуться домой. Но с порога я случайно услышала странный разговор моей мамы и мужа. В это невозможно было поверить…*

Чемодан никак не хотел закрываться. Я уже в третий раз пыталась утрамбовать в него подарки для бабули, тревожно поглядывая на часы. До вылета в Домодедово оставалось всего три часа, а московские пробки — вещь непредсказуемая.

— Гена, помоги, пожалуйста! — крикнула я в сторону кухни, где муж, не торопясь, допивал кофе, листая ленту в телефоне.

— Сейчас, — отозвался он, не отрывая взгляда от экрана.

Рывком я подтянула молнию и выдохнула. Чемодан, похожий на объевшегося удава, наконец-то застегнулся.

В прихожей я быстро натянула сапоги и достала телефон, чтобы вызвать такси.

— Передай бабуле мои и Гены поздравления с Новым годом, — донесся из кухни голос мамы.

Я знала, что ей будет приятно получить наши послания, особенно от зятя.

— Ты и сама понимаешь, что это не так, — буркнула я, вводя адрес аэропорта в приложении. Гена не появлялся у нее дома уже два года.

Вскоре муж подошел к двери, безразлично пожав плечами.

— Лен, зачем мне туда ехать? Твоя бабушка меня терпеть не может. Лучше я дома поработаю над новой серией картин к выставке.

— Почему ты обижаешься? Если не хочет, пусть не едет, — вмешалась мама. — Ты прекрасно знаешь, почему твой муж не рвется в гости к бабуле.

Я знала. Еще как знала.

Бабулю всегда считали звездой нашей семьи. Валентина Николаевна Морозова была известной в Петербурге пианисткой. Она преподавала в консерватории, руководила камерным ансамблем, выступала на концертах. Посвятив свою жизнь музыке, она не только добилась признания, но и смогла приобрести квартиру на Фонтанке, дачу в Комарово и скопить солидный капитал. У бабушки было две дочери: моя мама и тетя Света, и две внучки — я и моя двоюродная сестра Ирка.

Раньше я считалась любимицей бабушки. Единственная, кто пошел по ее стопам. Я поступила в петербургскую консерваторию, жила у нее, мечтая стать великой пианисткой. Бабушка видела во мне огромный талант, пророчила блистательную карьеру и вкладывала в меня все свои силы и средства. Это продолжалось до тех пор, пока я не встретила Гену. Художник из Москвы, приехавший в Питер на пленэр, перевернул мою жизнь за одно лето. Я влюбилась без памяти и решила вернуться в Москву к маме.

С тех пор бабуля возненавидела моего жениха. «Этот проходимец разрушит твою карьеру и жизнь, — пророчила она. — Ты еще пожалеешь». Мама, напротив, поддержала нас и даже предложила Гене пожить у нас в двушке, пока мы копим на ипотеку. Я работала в музыкальной школе, он — учителем рисования. Денег в нашей семье было немного, поэтому муж с радостью согласился жить со своей тещей. Валентина Николаевна категорически отказывалась видеть Гену в своем доме. Да и муж туда особо не стремился. За три года брака он посетил бабушку от силы раза три. Каждый его визит в Петербург превращался в испытание. В этот раз, несмотря на мои уговоры, супруг отказался ехать, даже в канун Нового года.

— Лена, лети одна, — поддержала зятя мама. — Так будет лучше для всех. Я вздохнула и согласилась.

Телефон подал сигнал: такси уже подъезжало. Черт, я совсем забыла! Такси подъехало во двор, а я судорожно искала по всей квартире подарок для бабули — красивую брошь в виде скрипичного ключа, которую заказала в ювелирном.

— Где же она? — бормотала я, заглядывая под подушки дивана.

— Что ищешь? — лениво наблюдал Гена за моей суетой.

— Брошь для бабули! Я её в коробочке на комоде оставляла. Ты не видел?

Гена пожал плечами.

— Может, мама убрала? Спроси у неё.

Я побежала на кухню, но мамы там уже не было. Она вышла в магазин за хлебом. Я перевернула всю квартиру. Коробочки нигде не было. Таксист уже звонил, нервничал. Я отменила такси, выдохнула и сказала:

— Ладно, я поеду следующим. Сначала найду брошь. Иначе я бабуле вообще без подарка приеду.

Гена посмотрел на часы и сказал:

— Лен, я тогда пойду в мастерскую, у меня там краски сохнут. Ты как найдёшь — позвони.

Он ушёл. Я осталась одна. Я обыскала комод, шкаф, сумку, карманы пальто. И тут я вспомнила: я же положила брошь в шкатулку мамы! Потому что мама сказала: «Положи ко мне, а то потеряешь». Точно. Я пошла в мамину комнату. Открыла шкатулку. Брошь была там. Красивая, золотая, с маленькими бриллиантиками. Скрипичный ключ. Бабуля обожала такие вещи.

Я уже собиралась уходить, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Вернулись мама и Гена. Он, оказывается, не ушёл в мастерскую. Он встретил маму у подъезда. Они зашли на кухню и начали говорить. Я замерла. Я хотела выйти и сказать: «Нашла!». Но что-то меня остановило. Их голоса были тихие. Слишком тихие. Слишком… заговорщицкие.

— Ну что, ты ей сказала? — спросил Гена.

— Нет, — ответила мама. — Я не могу. Она же моя дочь. Она меня не простит, если узнает.

— А если не узнает, то будет ещё хуже, — сказал Гена. — Ты же понимаешь, что Валентина Николаевна всё равно всё узнает. Она же всё всегда узнает. У неё везде свои люди. Она уже звонила мне вчера.

У меня похолодело внутри. Бабуля звонила Гене? Зачем? Она же его ненавидит. Она же два года с ним не разговаривала.

— И что она сказала? — спросила мама, и голос у неё дрожал.

— Она сказала: «Геннадий, я знаю всё. Я знаю, что ты сделал. И я знаю, что ты собираешься сделать. Если ты не расскажешь Лене сам, я расскажу ей всё в Новый год, за праздничным столом. При всех».

Я стояла за дверью маминой комнаты и чувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Что он сделал? Что он собирается сделать? Что знает бабуля?

— Гена, — мама почти плакала. — Ты же обещал мне, что это было один раз. Что это больше не повторится. Что ты любишь Лену. Что ты…

— Я люблю Лену! — перебил её Гена. — Ты же знаешь, что я её люблю. Но тогда… Тогда было тяжело. У нас не было денег. У нас не было ничего. А Ирка… Ирка сама ко мне пришла. Она сказала, что поможет. Что у неё есть деньги. Что она…

Ирка? Моя двоюродная сестра Ирка? При чём тут Ирка?

Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Я слушала дальше.

— Ирка сказала, что если я буду с ней, она уговорит бабулю переписать завещание на неё. Что она даст мне деньги на выставку. Что она… — Гена замолчал.

— А ты поверил? — мама почти кричала шёпотом. — Ты поверил этой… Ты же знаешь, какая Ирка! Она же всю жизнь завидовала Лене! Она же всю жизнь хотела быть любимицей бабушки! Она же…

— Я знаю, — сказал Гена. — Я дурак. Я знаю, что я дурак. Но я тогда испугался. Я думал, что Лена меня бросит, потому что у меня нет денег. Потому что я — никто. А Ирка… Она мне сказала: «Гена, ты талантливый. Ты должен выставляться. Я тебе помогу». И я… Я с ней переспал. Один раз. Один раз в мастерской. И я сразу пожалел. Сразу же. Я клянусь.

У меня потемнело в глазах. Мой муж. Мой Гена. С Иркой. С моей двоюродной сестрой. С той самой Иркой, которая на моей свадьбе плакала и говорила: «Леночка, я так за тебя счастлива». С той самой Иркой, которая приезжала к нам в гости и обнимала Гену, как брата.

— А потом? — спросила мама.

— А потом Ирка начала меня шантажировать. Она сказала: «Если ты не будешь со мной, я всё расскажу Лене. И бабуле. И маме». Она сказала, что у неё есть фотографии. Что она всё снимала. Я не знаю, правда это или нет. Но я боюсь. Я боюсь, что она всё расскажет. И Лена меня не простит. И бабуля… Бабуля меня вообще убьёт.

— А зачем бабуля тебе звонила? — спросила мама.

— Она сказала, что Ирка ей уже всё рассказала. Что Ирка пришла к ней и сказала: «Бабушка, ты должна переписать квартиру на меня. Потому что Лена — дура, она вышла замуж за изменщика. А я — я тебя люблю. Я — твоя настоящая внучка». И бабуля ей сказала: «Вон из моего дома». И бабуля позвонила мне и сказала: «Геннадий, я тебя ненавижу. Но я люблю Лену. И я не хочу, чтобы она узнала об этом в Новый год, за столом, от Ирки. Расскажи ей сам. Сегодня. Сейчас. Пока она не уехала. Расскажи ей правду. И пусть она сама решает, что с тобой делать».

Я больше не могла слушать. Я вышла из комнаты. Я стояла в дверях кухни с брошью в руке. Мама ахнула. Гена побледнел так, что стал белее стены.

— Лена… Ты… Ты всё слышала? — прошептал он.

— Всё, — сказала я. Спокойно. Слишком спокойно. — Всё от первого до последнего слова. Про Ирку. Про шантаж. Про фотографии. Про бабулю. Про то, что ты меня предал.

Гена упал на колени. Прямо на кухне. Он обхватил мои ноги и заплакал.

— Леночка, прости меня. Прости. Это было один раз. Это была ошибка. Я тебя люблю. Я только тебя люблю. Я…

Мама плакала. Она обняла меня и сказала:

— Доченька, я хотела тебе рассказать. Я давно знала. Ирка мне сама рассказала, когда пьяная была. Она хвасталась. Она говорила: «Тётя, я у твоей Лены мужа увела». Я не знала, что делать. Я боялась тебя расстроить. Я боялась, что ты разведёшься. Что ты останешься одна. Что…

Я посмотрела на маму. На Гену. На брошь в своей руке. И вдруг мне стало так легко. Так спокойно. Как будто с меня сняли тяжёлый рюкзак, который я таскала три года.

— Гена, встань, — сказала я. — Встань и послушай меня. Я не буду кричать. Я не буду плакать. Я просто скажу тебе правду. Ты — не тот человек, за которого я вышла замуж. Тот Гена, которого я полюбила в Питере, — он был честным. Он был талантливым. Он был смелым. А ты — ты стал трусом. Ты испугался, что у тебя нет денег. Ты продался за выставку. Ты предал меня. И ты предал бабулю, которая, несмотря на то, что тебя ненавидела, всё равно тебя пожалела. Она тебе позвонила, чтобы ты сам мне рассказал. Чтобы я не узнала от Ирки за праздничным столом. Ты понимаешь, что даже бабуля, которая тебя ненавидит, поступила благороднее, чем ты?

Гена молчал. Он сидел на полу и плакал.

— Я лечу к бабуле. Одна. Без тебя. Я проведу Новый год с ней. С человеком, который меня никогда не предавал. А ты… Ты собирай вещи. И уходи из маминой квартиры. Потому что я с тобой жить больше не буду. Не потому что я тебя не люблю. А потому что я себя люблю. Я себя уважаю. И я не позволю, чтобы меня предавали и шантажировали.

Мама сказала:

— Леночка, а как же… А как же вы? У вас же…

— Мам, — перебила я её. — Ты тоже меня предала. Ты знала и молчала. Ты боялась меня расстроить. Но ты меня расстроила ещё больше. Потому что ты знала, что твою дочь предают, а ты молчала. Ты покрывала его. Ты говорила мне: «Лети одна, так будет лучше для всех». Ты знала, что он боится ехать к бабуле, потому что бабуля всё знает. И ты молчала.

Мама заплакала ещё сильнее.

— Доченька, прости меня. Я просто хотела, чтобы у тебя была семья. Чтобы ты не была одна. Как я…

И тут я поняла. Мама тоже была одна. Папа ушёл от неё, когда мне было пять. Она всю жизнь боялась одиночества. Она всю жизнь держалась за любого мужчину, который был рядом. Даже за зятя, который изменял её дочери. Потому что она боялась, что я останусь одна, как она.

Я обняла маму. И сказала:

— Мам, я не останусь одна. У меня есть бабуля. У меня есть я. У меня есть музыка. У меня есть жизнь. И я не боюсь быть одна. Быть одной — это не страшно. Страшно — быть с человеком, который тебя предаёт. Страшно — жить с человеком, которого ты не уважаешь.

Я вызвала такси. Я поехала в аэропорт. Я летела в Питер. Всю дорогу я плакала. Не из-за Гены. Из-за того, что я три года жила в обмане. Из-за того, что моя сестра меня предала. Из-за того, что моя мама молчала. Из-за того, что я бросила консерваторию ради человека, который меня не стоил.

А в Питере меня встретила бабуля. Валентина Николаевна. В шубе. С букетом. Она стояла в аэропорту и ждала меня. Она обняла меня и сказала:

— Леночка, я всё знаю. Гена мне сам позвонил и всё рассказал. Он сказал, что ты всё слышала. Что ты ушла от него. Я горжусь тобой. Ты поступила как Морозова. Как настоящая Морозова. Мы, Морозовы, никогда не прощаем предательства. Мы, Морозовы, никогда не терпим измену. Мы уходим с гордо поднятой головой. Ты — моя внучка. Ты — моя гордость.

Мы поехали к ней на Фонтанку. Мы сидели на кухне и пили чай. И бабуля рассказала мне всё. Что Ирка приходила к ней и требовала переписать завещание. Что Ирка сказала: «Бабушка, Лена — дура, она ничего не понимает. А я — я тебя понимаю. Я — твоя настоящая наследница». Что бабуля выгнала её и сказала: «Ты мне больше не внучка. Ты — предательница. Ты предала свою сестру. Ты предала свою семью. Вон из моего дома. И чтобы я тебя больше не видела».

А потом бабуля сказала самое главное:

— Леночка, я хочу, чтобы ты вернулась. Вернулась в консерваторию. Вернулась к музыке. Вернулась ко мне. Я тебе всё оплачу. Я тебе помогу. Ты — талантливая. Ты — моя надежда. Ты — моя наследница. Не Ирка. Ты. Я перепишу завещание на тебя. Квартира на Фонтанке будет твоей. Дача в Комарово будет твоей. Всё будет твоим. Потому что ты — единственная, кто меня не предал. Ты — единственная, кто меня любит. Не за деньги. А просто так. Потому что я — твоя бабуля.

Я заплакала. Я обняла её. И сказала:

— Бабуль, мне не нужны твои квартира и дача. Мне нужна ты. Мне нужна музыка. Мне нужно, чтобы ты была рядом. Чтобы ты мной гордилась.

Новый год мы встретили вдвоём. На Фонтанке. Под ёлкой. Бабуля играла на рояле. Я играла вместе с ней. В четыре руки. Как в детстве. Как тогда, когда я жила у неё и мечтала стать великой пианисткой. И я поняла, что я не потеряла три года. Я не потеряла жизнь. Я просто сделала ошибку. И я её исправила. Я вернулась. Я вернулась домой. Я вернулась к себе.

А через месяц я подала на развод. Гена не сопротивлялся. Он подписал все бумаги. Он сказал: «Лена, я тебя люблю. Я всегда буду тебя любить. Прости меня». Я сказала: «Гена, я тебя прощаю. Но я с тобой жить не буду. Потому что простить — это не значит вернуться. Простить — это значит отпустить. Я тебя отпускаю. Иди и живи. И больше никогда не предавай тех, кто тебя любит».

А Ирка… Ирка осталась одна. Без бабули. Без наследства. Без Гены. Потому что Гена её бросил. Потому что он понял, что она его шантажировала. Что она его не любила. Что она его использовала. Ирка звонила мне и плакала: «Лена, прости меня. Я завидовала тебе. Я всю жизнь завидовала, что бабуля любит тебя больше, чем меня. Что ты — талантливая. Что ты — любимица. А я — никто. Я — просто Ирка. Я хотела хоть раз быть лучше тебя. Хоть раз». Я сказала ей: «Ирка, я тебя прощаю. Но я с тобой общаться не буду. Потому что сестра, которая предаёт сестру ради наследства, — это не сестра. Это — чужая. Иди и живи своей жизнью. И больше никогда не звони мне».

Мама… Мама приехала ко мне в Питер через полгода. Она извинилась. Она сказала: «Доченька, я поняла, что я была не права. Я должна была тебе рассказать. Я должна была тебя защитить. А я тебя предала. Прости меня». Я её простила. Потому что мама — это мама. Потому что она меня любит. Потому что она просто боялась. И мы с ней теперь живём вместе. В Питере. У бабули. Втроём. Три поколения Морозовых. Бабуля, мама и я.

Бабуля до сих пор играет на рояле. Мама печёт пироги. А я… Я вернулась в консерваторию. Я учусь. Я выступаю. Я снова стала пианисткой. И когда я играю, я думаю о том дне, когда я забыла брошь. Когда я вернулась домой. Когда я услышала разговор мамы и мужа. Когда я узнала правду. Если бы я не забыла брошь, я бы улетела в Питер и ничего бы не узнала. Я бы жила в обмане ещё год. Два. Десять. А так — я узнала. И я ушла. И я вернулась к себе.

И если вы сейчас читаете это и думаете, что ваш муж вам изменяет, что ваша сестра вам завидует, что ваша мама от вас что-то скрывает, — знайте: не бойтесь узнать правду. Правда — она больно бьёт. Но она освобождает. Она даёт вам шанс начать новую жизнь. Не бойтесь быть одной. Быть одной — это не страшно. Страшно — жить в обмане. Страшно — терпеть предательство. Страшно — молчать, когда тебя предают.

Я забыла подарок. И это была самая счастливая забывчивость в моей жизни. Потому что я забыла брошь. А нашла себя. Я забыла подарок для бабули. А получила самый главный подарок — правду. И свободу. И себя.

А брошь… Брошь я всё-таки подарила бабуле. В Новый год. Она надела её на платье и сказала: «Леночка, это самая красивая брошь в моей жизни. Потому что это брошь, которая вернула мне мою внучку». И мы с ней плакали. И смеялись. И играли на рояле. В четыре руки. Как в детстве. Как в самой счастливой жизни.