Катя мыла пол на балконе, скрывшись за
Катя мыла пол на балконе, скрывшись за шторой, когда в гостиную зашла свекровь и заявила:
— Ну, недолго Катьке здесь жить осталось.
Тряпка застыла в руке. Вода из ведра капала на плитку — кап, кап, — и Катя вдруг отчетливо услышала этот звук, будто кто-то сделал звук громче специально для нее. За плотной льняной шторой в цветочек, которую сама же и шила три года назад, было душно, пахло хлоркой и апельсиновой коркой — утром чистила мандарины на подоконнике, и корки до сих пор лежали в блюдце. Она замерла, боясь дышать, боясь, что скрипнет половица.
В гостиной звякнули чашки. Пришли гостьи — тетя Люба и соседка Нина Петровна, свекровь позвала их на чай по случаю дня рождения внучки, хотя Катина дочь Соня отмечала его в садике, с воспитательницей и тортом с мультяшной феей.
— Тамара Ивановна, вы о чем это? — переспросила тетя Люба, судя по звуку, размешивая сахар. — Куда это Катя денется?
— А туда и денется, — со вкусом произнесла свекровь. — Дима мне вчера звонил. Говорит, устал он. Говорит, задумывается.
— Задумывается о разводе? — ахнула Нина Петровна.
— А то о чем же. Три года женаты, а спокойствия ни на грош. То ей квартиру ремонтируй, то ей отпуск подавай на море, то у нее, видите ли, депрессия. Молодая, здоровая баба, а работать не работает толком, так, рассказики свои пишет в интернете за копейки.
Катя стояла за шторой, и щеки у нее горели так, будто она сунула лицо в духовку. Тряпка в руке стала тяжелой, как будто налилась свинцом.
— Ну, значит, разведутся, — рассудительно сказала тетя Люба. — Дело житейское.
— А квартира-то на кого записана? — деловито уточнила Нина Петровна, и по голосу было слышно, что она подалась вперед, ей стало интересно.
— В том и дело, — свекровь понизила голос, но Катя, вжавшись в угол балкона, слышала каждое слово отчетливо, будто через мегафон. — Мама моя, царствие небесное, квартиру эту на Диму завещала. Но пока жива я — я тут распоряжаюсь, я так решила. И если Дима разведется, то Катьке тут делать нечего. Пусть с дочкой к своей матери едет, благо у той однушка свободная.
— А ребенок как же? — спросила тетя Люба уже не так уверенно.
— А что ребенок. Ребенок Дима видеть будет, я не изверг какой. Но жить Катьке здесь — не жить. Я это твердо решила. Хватит уже, три года она мне на шею села, готовит через раз, убирается кое-как, а все туда же — права качает. Недолго ей тут осталось, это я вам точно говорю.
Катя опустилась на маленькую скамеечку у балконной двери, ноги вдруг стали ватными. В голове звенело одно слово, поймавшее ее врасплох: недолго. Не «переедет», не «съедет» — недолго жить осталось. Формулировка царапнула что-то древнее, суеверное, и на секунду ей стало по-настоящему, физически страшно. Она помотала головой, отгоняя дурацкую мысль — конечно, свекровь имела в виду развод и переезд, не что-то мрачнее. Но осадок остался, липкий, как разлитый мед.
Тряпка выскользнула из рук и шлепнулась на кафель. Свекровь в гостиной осеклась.
— Тише вы, — прошипела она гостьям. — Кажется, Катька дома.
— Так она ж вроде на кухне гремела, — прошептала Нина Петровна.
— Мало ли где. Пойду проверю.
Катя вскочила, лихорадочно схватила швабру, начала возить ею по полу, изображая, что не отходила от этого занятия ни на секунду. Штора качнулась — свекровь заглянула на балкон.
— Ты чего тут копаешься так долго? — спросила Тамара Ивановна, и лицо у нее было спокойное, будто она только что не выносила приговор невестке за чаем с подругами.
— Полы мою, — ровным голосом ответила Катя, не поднимая глаз. — Соня вечно тут с мелками возит, все в разводах.
— А-а, — протянула свекровь и, кажется, потеряла интерес, ушла обратно в комнату.
Катя опустилась обратно на скамеечку и долго сидела, глядя на разводы мыльной воды на полу. За окном балкона шумел двор — где-то стучал мяч, детский смех, лай собаки. Обычная жизнь текла своим чередом, а у нее внутри все будто заморозилось.
Она достала телефон и хотела написать мужу — «Дима, приходи скорее, нам поговорить надо», — но остановилась. Что она ему скажет? «Я подслушала, как твоя мама обсуждала мой развод с соседками»? А если он спросит, зачем она пряталась за шторой и подслушивала? Скажет, что случайно услышала — так оно, впрочем, и было.
Она убрала телефон, вытерла руки о фартук и вышла из-за шторы, стараясь держаться как ни в чем не бывало. Гостьи уже прощались, надевали пальто в прихожей.
— Катенька, ты чего такая бледная? — участливо спросила тетя Люба, застегивая пуговицы.
— Голова разболелась, — соврала Катя. — Духота.
— Ты бы полегче с уборкой-то, — покачала головой Нина Петровна. — Себя не жалеешь.
Когда за гостьями закрылась дверь, Тамара Ивановна вернулась на кухню, где Катя молча мыла чашки.
— Дочку заберешь сегодня из садика или мне сходить? — спросила свекровь буднично, как будто час назад не выносила приговор ее браку.
— Сама заберу, — тихо ответила Катя.
— Ну и хорошо. А то у меня артрит разыгрался, идти не хочется.
Катя домыла чашки, вытерла руки полотенцем и, наконец, взглянула на свекровь прямо.
— Тамара Ивановна, а Дима вам правда звонил вчера? Говорил, что устал?
Свекровь чуть дрогнула, но быстро взяла себя в руки.
— А что, звонил. Сын матери не может позвонить?
— Может, конечно, — сказала Катя. — Просто интересно, что он говорил.
— Что обычно говорят уставшие мужчины, — уклончиво ответила Тамара Ивановна и вышла из кухни, оставив Катю одну с горой немытой посуды и тяжелым узлом в груди.
Катя домыла посуду на автомате, вытерла руки, сняла фартук. В голове крутилась одна мысль: нужно поговорить с Димой сегодня же, напрямую, без экивоков. Она не собиралась играть в молчанку и ждать, пока за ее спиной решат ее судьбу, будто она мебель, которую можно вынести из квартиры одним движением.
Она забрала Соню из садика в половине шестого — та выбежала навстречу с рисунком, на котором розовым и желтым были изображены три фигурки: мама, папа и она сама, держащиеся за руки под большим солнцем.
— Это мы! — гордо объявила Соня, размахивая листом. — Воспитательница сказала, я лучше всех солнце нарисовала.
— Очень красиво, солнышко, — Катя поцеловала дочь в макушку, и на секунду ей стало легче — вот оно, настоящее, то, ради чего стоит бороться.
Дома она покормила Соню ужином, уложила спать пораньше под предлогом, что завтра рано в садик, и осталась ждать мужа на кухне, за чашкой уже остывшего чая.
Дима пришел около девяти, усталый, с работы — он был инженером на заводе, часто задерживался. Скинул ботинки в прихожей, вздохнул, зашел на кухню.
— Есть чего? Голодный как волк, — сказал он, целуя Катю в макушку мимоходом.
— Разогрею сейчас, — Катя встала, загремела кастрюлями, стараясь не выдать голосом волнение. — Дим, а ты вчера маме звонил?
— Звонил, а что? — Дима сел за стол, устало потер глаза.
— Про что говорили?
— Да так, ни о чем особо. Она спрашивала, как дела на работе, я говорил, что задолбался с этим проектом, начальник совсем берега потерял, — Дима пожал плечами. — А что за вопрос такой?
Катя поставила перед ним тарелку с гречкой и котлетой, села напротив, сложила руки на столе.
— Дим, я сегодня случайно услышала, как твоя мама рассказывала тете Любе и Нине Петровне, что ты, мол, устал от брака, задумываешься о разводе. И что если разведешься, то мне тут, — Катя обвела рукой кухню, — не жить, съезжать придется.
Дима замер с вилкой на полпути ко рту.
— Что? — переспросил он. — Она это откуда взяла?
— Вот и я хочу спросить — откуда, — голос у Кати дрогнул. — Ты правда говорил ей, что устал от нашего брака?
— Кать, я говорил, что устал от работы. От начальника. От проекта этого дурацкого. Про брак вообще речи не было, — Дима отложил вилку, посмотрел на жену внимательно. — Ты серьезно думаешь, что я маме жаловался на тебя?
— Я не знаю, что думать, — Катя опустила глаза. — Я слышала своими ушами, как она говорит, что «недолго Катьке здесь жить осталось». Это ее слова, дословно.
Дима откинулся на спинку стула, потер лицо ладонями.
— Это она сама все придумала. Понимаешь, да? Она усталость от начальника превратила в усталость от жены, а потом уже додумала до развода. Она давно к тебе цепляется, я же вижу.
— Вижу, но молчу, потому что не хочу с ней ссориться, — тихо сказала Катя. — А оказывается, она уже все решила за нас. И даже соседкам растрезвонила.
Дима встал, прошелся по кухне, остановился у окна.
— Слушай, — сказал он, не оборачиваясь. — Давай завтра с ней поговорим вместе. Прямо, без экивоков. Я скажу ей, что никакого развода не планирую и что пусть в наши дела не лезет.
— А квартира? — спросила Катя. — Она сказала, что квартира по завещанию на тебя, но пока она жива — она распоряжается. И если что, меня с Соней отсюда выставит.
— Квартира моя по документам уже, — нахмурился Дима. — Бабушка мне завещала, я вступил в наследство два года назад, ты же помнишь, мы еще к нотариусу вместе ездили.
— Помню, — кивнула Катя. — Но мама твоя, похоже, думает иначе.
— Значит, пора ей объяснить, как оно на самом деле, — жестко сказал Дима.
На следующий день, в субботу, Тамара Ивановна пришла к ним, как обычно, без предупреждения — у нее был свой ключ, и она считала это в порядке вещей. Дима специально отпросился с работы пораньше, чтобы быть дома к ее приходу.
— Мама, присядь, разговор есть, — сказал Дима, едва она переступила порог.
Свекровь насторожилась, но села за стол, аккуратно сложив руки, как школьница на уроке.
— Что случилось-то? Соня заболела?
— Соня в порядке, она у соседки, играет, — ответила Катя, садясь рядом с мужем
— Соня в порядке, она у соседки, играет, — ответила Катя, садясь рядом с мужем. — Тамара Ивановна, мы вчера разговаривали с Димой…
Дима перебил, он не хотел, чтобы Катя оправдывалась.
— Мама, я слышал, ты вчера тут чаи распивала и рассказывала, что я с Катей разводиться собрался. Это правда?
Тамара Ивановна вспыхнула, но быстро взяла себя в руки. Артистизма ей было не занимать.
— Ой, Димочка, да что ты такое говоришь? Я просто… я просто волновалась! Ты мне позвонил такой уставший, голос такой… Я и подумала, может у вас не ладится. Я же мать, я переживаю!
— Ты переживаешь или распоряжаешься? — Дима старался говорить спокойно, но желваки ходили. — Ты сказала при соседях, что Кате недолго здесь жить осталось. Что ты ее выселишь, если мы разведемся. Ты кто такая, чтобы такое решать?
Свекровь вскочила.
— Я?! Я эта квартира… Я тут жизнь прожила! Моя мама эту квартиру получала! Я тут стены красила! А она пришла на все готовое и еще права качает!
— Мама, — Дима тоже встал. — Квартира по завещанию моя. Не твоя. Бабушка завещала ее мне, а не тебе. Ты там даже не прописана уже два года, помнишь? Ты сама выписалась к тете Любе, чтобы льготы получать. Так что распоряжаться тут буду я. И моя жена.
Катя молчала, но внутри у нее все дрожало. Она впервые за три года видела, как Дима защищает ее не вполголоса на кухне, а вот так — в лицо матери.
— И еще, — Дима достал из ящика связку ключей и снял с нее один ключ. — Вот ключ от нашей квартиры. Ты его больше не получишь. Хочешь в гости — звони, предупреждай. Придешь — мы тебе рады. Но без предупреждения и со своими ключами — больше не надо.
Тамара Ивановна посмотрела на ключ, потом на сына, потом на Катю. И поняла, что проиграла. Что сын выбрал не ее.
— Значит так, да? — голос у нее задрожал. — Променял мать на… на эту писаку? Которая даже пол нормально помыть не может, за шторами прячется, подслушивает?
— Она не пряталась, она пол мыла на балконе, — отрезал Дима. — А ты у нее в доме ее же обсуждала. Так что кто еще подслушивал, это вопрос.
Свекровь схватила сумку.
— Хорошо! Хорошо, Димочка! Живите! Только потом не приходи, когда она тебя бросит с ребенком и уедет к мамочке в свою однушку! Я тебе говорила — не пара она тебе! Не пара!
Она хлопнула дверью так, что в серванте звякнули рюмки. Катя вздрогнула.
Наступила тишина. Дима сел обратно за стол, обхватил голову руками.
— Прости, — сказал он Кате. — Я должен был это сделать давно. Я думал, если не лезть, само рассосется. А оно вот…
Катя подошла и обняла его сзади.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что поверил.
— А как не поверить? — он повернулся к ней. — Ты же никогда не врешь. Ты даже когда пишешь свои рассказы — и то все честно.
Они просидели так долго, пока не пришла Соня с рисунком.
***
Казалось, все закончилось. Тамара Ивановна две недели не звонила и не приходила. Катя вздохнула свободно. Она снова начала писать — не рассказики за копейки, как говорила свекровь, а повесть, которую давно хотела. Про девочку, которая прячется за шторой.
Дима сменил замок на входной двери. Стало спокойно. Соня перестала спрашивать: «А когда бабушка Тамара придет?»
Но однажды вечером, когда Катя возвращалась с Соней из садика, она увидела у подъезда тетю Любу. Та мялась, теребила платок.
— Катюш, разговор есть, — тихо сказала она. — Ты на Тамару-то не сердись сильно. Она… она болеет.
— В смысле болеет?
— Да давление у нее, сердце. После той ссоры она слегла. Лежит, говорит: сын от меня отказался, невестка выгнала. Ни ест, ни пьет. Я вот думаю… может, сходите к ней? Она все-таки мать. И бабушка Соне.
Катя почувствовала укол вины. Тот самый, на который всегда и давили.
Она пришла домой, рассказала Диме. Дима нахмурился.
— Манипуляции, — сказал он. — Она всегда так. Сначала устроит скандал, а потом болеет. Помнишь, когда я в институт поступал не туда, куда она хотела? Тоже месяц лежала, умирала.
— Дим, а если правда болеет?
— Хочешь — сходи проведай. Но одна. Я пока не готов. Мне надо переварить, что она про нас соседям наговорила.
Катя пошла. Купила торт, взяла Соню. Тамара Ивановна жила в двух кварталах, у тети Любы.
Дверь открыла тетя Люба. В комнате пахло лекарствами, на кровати лежала Тамара Ивановна — бледная, с компрессом на лбу.
— Ой, Катенька пришла, — слабым голосом сказала она. — А я уж думала, не придешь…
— Как вы, Тамара Ивановна? — Катя села на край кровати.
— Плохо, Катенька, плохо. Сердце шалит. Врач приходил, сказал — нервы. А откуда нервам быть здоровым, когда родной сын… — она всхлипнула и посмотрела на Соню. — Сонечка, иди к бабушке…
Соня подошла, обняла.
Катя сидела и слушала, как свекровь жалуется — на жизнь, на одиночество, на неблагодарных детей. И ей стало жалко. По-человечески жалко пожилую женщину, которая, может, и не со зла, а от страха — страха остаться одной, ненужной — наговорила глупостей.
— Тамара Ивановна, — сказала Катя тихо, — вы простите нас тоже. Мы резко с вами поговорили. Дима погорячился с ключом…
— Да что ключ, — отмахнулась свекровь, и глаза ее блеснули. — Вы мне скажите, вы разводиться-то не будете?
— Не будем, — твердо сказала Катя. — Мы любим друг друга. И Соню. И вас, как ни странно, тоже любим. Но жить будем отдельно. Вы к нам — в гости, по звонку. Мы к вам — тоже. И никто никого выселять не будет. Договорились?
Тамара Ивановна долго молчала, потом кивнула.
— Договорились. Только… только ты мне пиши иногда, как там у вас. А то я одна… И рассказики свои дай почитать. Тетя Люба говорит, ты хорошо пишешь.
Катя улыбнулась. Впервые за все время — искренне улыбнулась свекрови.
Через месяц Дима сам позвонил матери. Пришел к ней с Соней. Вернул ключ — но уже другой, от новой двери в ее квартиру, где он помог ей сделать мелкий ремонт. Сказал: «Мама, мой дом — всегда твой дом, но на правах гостя, а не хозяйки».
Тамара Ивановна поняла. Не сразу, но поняла. Перестала приходить без звонка. Стала звонить и спрашивать: «Катюш, можно я в субботу Соню в парк свожу?»
А фраза «недолго Катьке здесь жить осталось» стала в их семье анекдотом. Когда Катя задерживалась на балконе, Дима кричал с кухни:
— Кать, ты там жива? А то мама говорила, тебе недолго осталось!
И они смеялись. Оба.
Прошел год. Катя дописала свою повесть. Назвала ее «За шторой». Отправила в литературный конкурс и заняла второе место. Приз был небольшой — 50 тысяч рублей, — но для нее это было огромным признанием. Не «рассказики за копейки», а настоящая книга.
На вручении она стояла на сцене, держала диплом и говорила:
— Эту повесть я начала писать на балконе, за шторой, когда мыла пол и случайно услышала, как решается моя судьба без меня. Спасибо моему мужу, который научил меня не молчать, когда за меня решают. И спасибо моей свекрови — без нее этой книги бы не было.
В зале сидел Дима с Соней и хлопал громче всех. А в первом ряду, в новом платье, сидела Тамара Ивановна и украдкой вытирала слезы — то ли от гордости, то ли от того, что наконец-то поняла: невестка — это не захватчица, а просто другая женщина, которая тоже хочет жить в своем доме долго и счастливо.
А Катя теперь мыла пол на балконе без страха. Штору в цветочек она сняла — повесила прозрачный тюль, чтобы было больше света. И корки от мандаринов больше не оставляла в блюдце — сразу выбрасывала. Потому что жизнь оказалась слишком короткой, чтобы тратить ее на ожидание, когда тебя выселят.
