Мой сын умер месяц назад. Ему было 25 лет.
*ДОМ МОЕГО СЫНА
Мой сын умер месяц назад.
Ему было 25 лет. 25 лет, понимаете? В этом возрасте должны покупать первую машину, делать предложение девушке, ругаться с матерью из-за того, что не звонит. А не лежать в земле.
Его звали Кирилл. Два года назад ему поставили диагноз — лимфома. Агрессивная. Врачи сразу сказали — шансы 50 на 50. Мы начали бороться. Химия, капельницы, облысел, похудел на 15 килограммов, снова набрал, снова похудел. Я продала машину, чтобы оплатить вторую линию терапии в частной клинике.
И все эти два года рядом с ним была она. Лиза.
Они были вместе 3 года до болезни. Когда Кирилл заболел, я, честно, думала, что она уйдет. Ей тогда было 22. Красивая, умная, закончила педагогический. Кто захочет в 22 года стать сиделкой для умирающего парня? Но она осталась.
Она переехала к нам. Точнее, в мой второй дом. У меня было два дома. Один, в котором живу я. Второй — маленький, 60 квадратов, в пригороде, который мы с покойным мужем купили 10 лет назад “для Кирилла, когда вырастет”. Я оформила его на себя, но жили там они с Лизой последние два года. Я не брала с них аренду. Зачем? Это же сын.
Лиза… она делала все. Я приезжала днем, а она была с ним ночью. Меняла простыни, когда его рвало после химии. Брила его налысо, когда волосы выпадали клочьями. Кормила с ложки, когда у него не было сил поднять руку. Она бросила работу в детском саду, потому что Кириллу нужен был круглосуточный уход. Жила на его пенсию по инвалидности и на мои переводы.
В последнюю неделю он уже не вставал. И она спала на полу рядом с его кроватью, держа его за руку.
Он умер у нее на руках. Я ехала в скорой, не успела. Он умер, а она позвонила мне и просто молчала в трубку и выла. Я никогда не слышала, чтобы так выли люди.
На похоронах она стояла рядом со мной. Вся черная, прозрачная. Люди подходили ко мне, соболезновали, а на нее смотрели как на… тень. “Невеста”. Не жена. Не вдова. Просто невеста. Никаких прав.
После похорон прошло две недели. Я не могла зайти в тот дом. Там пахло им. Там были его лекарства, его книги, его свитер на стуле.
А потом мне позвонила риелтор.
— Галина Ивановна, вы же хотели сдать домик? Сейчас сезон, можно за 35 тысяч сдать легко. Спрос большой.
И я подумала: да. Надо сдавать. Надо как-то жить дальше. Пенсия у меня 22 тысячи, я одна. А дом просто стоит. Пылится. Надо жить.
Я приехала туда во вторник. Открыла своим ключом. И увидела, что Лиза там живет.
Все так же. Ее кружка на столе. Ее тапки у порога. Она сидела на кухне, в его толстовке, которая была ей велика в три раза, и пила чай.
— Лиза? — я растерялась. — Ты… ты еще здесь?
Она посмотрела на меня. Глаза красные.
— А где мне быть, Галина Ивановна?
— Ну… — я замялась. Мне было неловко, но я решила быть честной. Я всегда за честность. — Лиз, прошел месяц. Тебе надо… ну, как-то дальше жить. Снять себе квартиру. Дом я хочу сдать в аренду. Он мне нужен. У меня кредиты за лечение Кирилла остались.
Она медленно поставила кружку.
— Выгнать меня хотите?
— Лиз, ну зачем так говорить “выгнать”. Я просто прошу тебя съехать. Это мой дом. По документам он мой. Ты же понимаешь.
И тогда она взорвалась. Впервые за все время, что я ее знала, она повысила голос.
— Ваш дом?! Ваш дом?! Я два года ухаживала за вашим сыном как сиделка! Как рабыня! Я мыла его! Я выносила утку! Я не спала ночами! Я бросила работу! Я похоронила свою молодость в этом доме! А вы мне говорите “это мой дом”?! Вот так вы меня благодарите?!
— Лиза, я тебе благодарна, — начала я. — Но…
— Но что?! Вы хоть раз спросили, как я? Вы после похорон мне хоть раз позвонили? Я осталась одна! У меня никого нет! Родители в деревне, у меня здесь никого, кроме Кирилла не было! А теперь и его нет!
Мне стало обидно. И зло. Знаете, когда тебе говорят правду, но эта правда тебе не нравится, становится очень зло.
— Лиза, — сказала я холодно. — Ты не жена ему. Ты не имеешь никаких прав на этот дом. Ты была его девушкой. Ты сама решила остаться. Тебя никто не заставлял. Я благодарна, но это мой дом. И я прошу тебя съехать до конца недели.
Она смотрела на меня, не моргая.
— А если не съеду?
— Тогда я выставлю твои вещи.
Я ушла. Думала, она одумается. Соберет вещи.
Она не одумалась. Она закрылась в доме и не открывала.
В пятницу я приехала с соседом. У меня был ключ. Я открыла. Ее не было дома. И я… я сделала то, за что мне до сих пор стыдно.
Я собрала ее вещи. Все. Одежду, книги, косметику. Сложила в коробки, в пакеты. Вынесла на крыльцо. Сменила замок. Села в машину и уехала.
Я ехала и плакала. И говорила себе: “Я правильно делаю. Это мой дом. Я должна жить дальше. Она молодая, она справится”.
Через три часа мне позвонили. Незнакомый номер.
— Галина Ивановна? Это соседка ваша, Тамара из 14-го дома. Вы Лизу выгнали?
— Я… я попросила съехать. А что?
— А то, что скорая ее забрала! Она пришла, увидела свои вещи на улице, дождь начался, она села на эти коробки и начала рыдать. А потом ей плохо стало, она упала! Я скорую вызвала!
У меня все оборвалось внутри.
— Где она? В какой больнице?
— В первой городской. В приемном.
Я помчалась туда. Приехала, нашла врача.
— Девушка, 24 года, Лиза… фамилия… — я даже фамилию ее не помнила. Позор.
— Елизавета Морозова? — спросил врач. — Вы ей кто?
— Я… я почти свекровь.
Врач посмотрел на меня странно.
— Мы ее прокапали. Физически — истощение, обезвоживание, нервный срыв. Но… вы в курсе, что она беременна?
Мир остановился.
— Что?
— Беременна. 11-12 недель. Она сама не знала, видимо. Сказала, думала, задержка из-за стресса. Мы сделали УЗИ. Там сердцебиение уже есть.
Я села на стул в коридоре. Прямо на пол.
Беременна. 11-12 недель. Это значит… это значит, она забеременела за месяц до смерти Кирилла. Когда у него была ремиссия. На неделю ему стало лучше. Они… они, наверное, поверили, что все будет хорошо.
И он умер, не узнав.
Меня пустили к ней. Она лежала под капельницей, бледная, как простыня. Увидела меня и отвернулась к стене.
— Лиза…
— Уйдите.
— Лиза, мне сказали…
— Что, что я беременна? — она повернулась. Глаза полные ненависти и слез. — Да! Я беременна! От вашего сына! Которого вы выгнали на улицу вместе со мной! Вы выбросили своего внука на помойку! Вместе с моими трусами!
Я начала рыдать. В голос. На всю больницу.
— Прости меня… Прости меня, девочка…
Я села на колени рядом с ее кроватью. Целовала ее руки.
— Я не знала… Я клянусь, я не знала…
— Вы и не хотели знать! Вам дом важнее был! 35 тысяч важнее!
Она была права. На тысячу процентов права.
И тут она, всхлипывая, достала из-под подушки телефон. Открыла фото.
— Он знал.
На фото был листок. Записка, написанная рукой Кирилла. Его корявый почерк, после химии он писал плохо.
_”Мам, если ты это читаешь, значит, меня нет. Не выгоняй Лизу. Она — моя жена. Просто мы не успели расписаться. Я хотел в ЗАГС, когда мне стало лучше, но… не успел. И еще. Мы с Лизой хотели тебе сказать. У нас будет ребенок. Лиза пока не знает, но я видел тест. Положительный. Я спрятал его. Хотел сделать сюрприз. Позаботься о них, мам. Дом — им. Я так хочу. Это мой ребенок. Твой внук. Пожалуйста. Твой Кирюша”._
Дата — за три дня до смерти.
Я выла. Я выла на всю больницу так, что прибежали медсестры.
Он знал. Мой мальчик знал, что у него будет ребенок, и умер, не успев никому сказать. А я… я выбросила его ребенка на улицу под дождь.
Вечером я привезла Лизу обратно. В тот самый дом. Только теперь я несла ее коробки сама. Занесла в дом. Постелила ей постель. Сварила суп.
Она лежала и смотрела в потолок.
— Галина Ивановна, — сказала она тихо. — Я не хочу ваших 35 тысяч. Я хочу, чтобы мой ребенок знал, что у него был папа. И что его папа его хотел.
— Он будет знать, — сказала я. — Клянусь.
Прошел месяц. Лиза живет в том доме. Я живу с ней. Я переехала к ней. Потому что беременной нельзя быть одной. И потому что я не могу быть одна.
Мы не сдаем дом. Мы готовим детскую. На месте его кабинета, где он умирал, теперь будет детская. Мы покрасили стены в желтый.
А вчера мы ходили на УЗИ. Нам сказали — будет мальчик.
Мы обе плакали. И я впервые за три месяца почувствовала, как мой сын где-то рядом улыбается.
Иногда Бог дает второй шанс. Мне дал.
И я больше никогда не назову этот дом “моим”. Это его дом. Кирилла. И теперь — его сына.
