ПУСТИ, Я ОТЕЦ, — ЗАЯВИЛ БЫВШИЙ.
— ПУСТИ, Я ОТЕЦ, — ЗАЯВИЛ БЫВШИЙ. В ТУ ЖЕ СЕКУНДУ Я ВЫСТАВИЛА ЕГО ЗА ДВЕРИ ТРАУРНОГО ЗАЛА
— Пусти. Я отец, — голос сорвался на гласной.
Моя ладонь легла на дверную ручку траурного зала. Железная. Ледяная. От нее холод шел прямо в кости.
— Отцом ты был семь лет назад. А сейчас ты — никто, — челюсть свело так, что затрещало в ушах.
Вадим дернулся вперед. Попытался протиснуться мимо меня в щель. От него пахло дорогим одеколоном и почему-то свежим, утренним перегаром. Белая рубашка накрахмалена, туфли начищены. Принарядился.
— Аня, не сходи с ума. Дай попрощаться с сыном, — он протянул руку к двери.
Я шагнула наперерез. Впечатала ладонь ему прямо в грудь. В эту белую рубашку. Толкнула изо всех сил.
Вадик пошатнулся. Каблуки его туфель скрипнули по дешевому кафелю коридора ритуального зала.
— Убрал руки от двери, — прошипела я.
— Ты не имеешь права! — взвизгнул он.
Из-за его спины вынырнула Зинаида. Бывшая свекровь. Губы поджаты в нитку, на голове черный платок с люрексом, глаза сухие, злые. Ни одной слезинки.
— Анечка, побойся бога! Вадюша имеет полное право! Это его кровь! Его сыночек! — заголосила она на весь коридор, чтобы все слышали.
Я медленно перевела взгляд на нее. Потом снова на бывшего мужа.
— Право? — я достала из кармана телефон, открыла приложение приставов. — У тебя, Вадимка, долг по алиментам шестьсот сорок семь тысяч рублей. За четыре года ни копейки не перевел. Ни копейки, Вадим.
— При чем тут деньги?! — заорал Вадим. — Там мой Дениска лежит! Мой сын!
— Твой Дениска умер вчера утром. А до этого он три года медленно умирал в палатах без твоей помощи, без твоих денег, без твоего звонка.
Дверь за моей спиной глухо щелкнула. Работник ритуальной службы, пожилой мужчина в темном костюме, выглянул наружу.
— Анна Николаевна? Мы готовы. Можно заходить.
— Никого не пускать, — бросила я ему. — Никого, кроме тех, кто в списке. Этих двоих не пускать.
Я вошла внутрь и задвинула тяжелый железный засов изнутри. С той стороны Вадик начал колотить кулаками в обшивку, кричать что-то про права отца.
Гроб стоил сто сорок тысяч. Темное дерево, бархат внутри. Красивый. Я хотела, чтобы у Дениски было красиво хотя бы в последний раз.
Я расплачивалась наличными. Доставала купюры из старого желтого конверта, перетянутого резинкой. Я копила на реабилитацию. На поездку к морю. Врач в паллиативе сказал — Дениске обещали, что море поможет суставам, соленый воздух. Мы мечтали. Не доехали. Конверт опустел за пять минут.
— Мам, а папа позвонит на мой день рождения? — спросил Деня в мае. Ему тогда исполнилось четырнадцать.
Тогда мы уже лежали в паллиативном отделении. Стены выкрашены бледной зеленой краской. Пахнет хлоркой и вареной капустой с кухни. Капельница ритмично щелкала над ухом. Он был совсем худенький, тридцать килограммов в четырнадцать лет.
— Позвонит, сынок. Конечно позвонит. Занят он просто очень, работает, — врала я, поправляя тонкое казенное одеяло и глотая слезы.
Я вышла в коридор, чтобы он не видел. Набрала номер Вадима. Гудки шли долго. Потом сброс. Еще раз — сброс.
Я написала сообщение, руки тряслись.
_Денису хуже. Врачи говорят, счет на месяцы. Приезжай к нему. Умоляю. Он ждет тебя. Ему очень нужно тебя увидеть._
Ответ пришел через час. Я сидела на пластиковом стуле у поста медсестры и смотрела на светящийся экран.
_Аня, я не могу сейчас. У Алины токсикоз сильный, ей плохо. Давай на следующей неделе заскочу. Держитесь там. Обнимаю._
На следующей неделе Вадим не приехал. И через месяц тоже. Он укатил со своей новой молодой женой Алиной в Турцию. Я видела фотографии в соцсетях. Алина в купальнике, с животом. Вадим с коктейлем, счастливый, загорелый Вадик. Ставил лайки под фото с моря.
А я в это время продала нашу дачу, чтобы оплатить сиделку и дорогие обезболивающие препараты, которые не входили в квоту.
Когда Дене стало совсем плохо, в последние два месяца, он перестал спрашивать про отца. Просто отворачивался к стене и молчал. И я поняла, что он все понял. Что папа не приедет никогда.
Я сунула пустой конверт в сумку. Застегнула молнию. Ритуальный агент протянул мне квитанцию и отвел глаза.
— Машина будет в одиннадцать, Анна Николаевна.
Зазвонил телефон. На экране высветилось «Зинаида Марковна». Я нажала отбой.
Зинаида не унималась. Звонила пять раз подряд. На шестой я взяла трубку, потому что знала — не отстанет.
— Слушаю.
— Аня! Ты что творишь?! — визжала бывшая свекровь в динамик. — Ты почему Вадиму трубку не даешь? Почему скрыла, где похороны? Мы же семья!
— Я не скрыла. Я вам запретила приходить.
— Ты не в себе от горя! Ты с ума сошла! Вадик отец! Он имеет право!
— Зина, когда Дениске нужны были памперсы для лежачих, ортопедическая коляска за восемьдесят тысяч и обезболивающее по пять тысяч за ампулу, где была ваша семья? Где было ваше право?
— Не мешай все в кучу! Он же работает! У него тоже жизнь! А сейчас такое горе… Вадюша места себе не находит, плачет!
— Пусть пойдет и найдет себе место подальше от моего сына, — отрезала я.
— Сумасшедшая! Мы все равно приедем на кладбище! Мы узнали время! У нас есть добрые люди, сказали!
— Приедете — пожалеете. Оба.
Я сбросила вызов. Заблокировала номер. В груди было пусто. Ни боли, ни страха. Только ледяная, прозрачная, звенящая злость, которая держала меня на ногах лучше любых лекарств.
На кладбище месил грязь противный ноябрьский дождь. Мелкий, холодный, бесконечный.
Родственники жались под черными зонтами. Дядя Миша, тетя Галя, мои коллеги с работы, мамочки из паллиатива, с которыми мы вместе плакали в коридоре. Человек двадцать. Все, кто был с Дениской до конца.
Земля чавкала под сапогами. Рабочие курили в стороне, опираясь на черенки лопат, ждали, когда мы закончим прощаться.
Автобус с гробом остановился у края аллеи. Я стояла у свежей могилы, крепко вцепившись в мокрую ручку зонта, чтобы не упасть.
К нам шла процессия. Вадим. Зинаида. И Алина. Молодая жена, беременная, месяцев шесть уже.
Алина нарядилась на кладбище как на праздник. Черное обтягивающее пальто по фигуре, шпильки, которые вязли в раскисшей глине. В руках она несла огромный венок. Дешевый, из кислотно-розовых пластиковых роз, которые блестели даже в дождь. Лента перекрутилась от ветра, но золотые буквы читались ясно: «Любимому сыну от безутешного отца».
Меня затрясло. Не от холода. От ненависти.
Вадим шел с опущенной головой, разыгрывая трагедию перед толпой. Родственники зашептались. Тетя Галя осуждающе покачала головой в мою сторону — мол, не пускает отца.
— Пропустите, — громко сказал Вадим, подходя к ограде и пытаясь отстранить моего дядю Мишу.
Я шагнула вперед. Закрыла собой холм земли и свежую яму.
— Стоять.
Вадим поднял на меня красные, якобы заплаканные глаза.
— Аня. Хватит устраивать цирк. Я пришел проститься с сыном. Дай мне это сделать по-человечески.
— Твоего сына здесь нет, — сказала я тихо. — Здесь лежит мой сын. Которого я одна поднимала семь лет после твоего ухода.
— Отойди! — он сделал шаг ко мне и схватил меня за локоть.
Я ударила его зонтом. Прямо в грудь. Сильно. Острие ткнулось в его дорогую куртку.
— Пошел вон с его могилы.
Зинаида завизжала так, что вздрогнули даже рабочие.
— Люди добрые! Вы посмотрите на эту стерву! Ребенка в гроб загнала, теперь отца не пускает! Она же его угробила! Не лечила!
— Закрой рот, Зина, — ровным, ледяным голосом сказала я. — Иначе я сейчас расскажу всем, как ты говорила, что Деня — обуза, что от таких детей надо отказываться в детдом и рожать новых, здоровых. Рассказать? У меня есть твои голосовые, я все сохранила.
Зинаида побледнела и осеклась, отступила назад.
Алина скривила губы и вышла вперед, прикрывая живот рукой.
— Женщина, вы вообще в адеквате? Вы больная? Мы цветы принесли, мы от души! Вадим плакал всю ночь, он страдает! Имейте совесть!
— А когда Денис стонал от боли всю ночь, Вадик пил пиво в баре и выкладывал сторис, — я перевела взгляд на бывшего мужа. — Ты не отец, Вадим. Ты донор спермы, который трусливо сбежал, когда запахло трудностями, памперсами и больницей. Ты не заработал право стоять здесь. Ты не заработал даже право нести этот дешевый пластиковый венок. Уходи.
— Я никуда не уйду! Это мой сын! — Вадим схватил меня за локоть второй раз, сильнее, и попытался оттолкнуть.
Я вырвала руку. Схватила тот самый дешевый розовый венок из рук Алины. Рванула на себя.
— Эй! Вы сдурели?! — взвизгнула Алина, чуть не упав на шпильках. — Он стоил три тысячи!
Я размахнулась и со всей силы, со всей злостью, которая копилась семь лет, швырнула этот венок в грязную, бурую лужу у соседней могилы. Пластиковые розы жалобно хрустнули под моим сапогом. Золотая лента «Любимому сыну» утонула в жиже.
— ВОН ОТСЮДА! — заорала я так, что сосны покачнулись, а вороны взлетели с деревьев. — ПОКА Я ВАМ ОБОИМ ГЛАЗА НЕ ВЫЦАРАПАЛА! ВОН! ЭТО МОЙ СЫН! МОЙ! А ТЫ ЕМУ НИКТО!
Тишина повисла над кладбищем. Только дождь шуршал по зонтам.
Вадим стоял, сжимая кулаки, но ко мне больше не подошел. На него смотрели все — мои родственники, рабочие, чужие люди. И в их глазах не было жалости к «безутешному отцу». Было презрение.
Зинаида схватила сына за рукав.
— Вадюша, пойдем, она невменяемая! Пойдем отсюда!
Алина, вся в грязи от брызг из лужи, тянула его в другую сторону.
— Пойдем, Вадим, не связывайся с этой сумасшедшей!
Вадим посмотрел на меня последний раз. В его глазах не было горя. Было только уязвленное самолюбие.
— Ты пожалеешь об этом, Аня, — бросил он.
— Я уже пожалела один раз, — ответила я. — Когда вышла за тебя замуж. Больше жалеть не о чем.
Они ушли. Трое. Скользя по грязи, спотыкаясь о могилы, унося свой позор. Розовый венок так и остался лежать в луже, как грязное пятно.
Я повернулась к могиле. Рабочие начали опускать гроб. Дядя Миша обнял меня за плечи. Тетя Галя плакала и держала меня за руку.
Я не плакала. Я смотрела, как падает земля на крышку гроба, и шептала:
— Прости меня, сынок, что я так долго верила, что он придет. Прости. Теперь никто тебя больше не потревожит. Спи спокойно, мой маленький. Я с тобой.
Дождь смывал грязь с венков, с земли, с моих щек. И вместе с дождем уходила моя злость. Осталась только бесконечная, тихая любовь и пустота, которую теперь надо было как-то учиться носить в себе дальше.
Вечером дома, когда все разошлись, я достала телефон и заблокировала все их номера. Навсегда. Написала заявление приставам о возобновлении исполнительного производства по алиментам. 647 тысяч. Я переведу их в фонд паллиативных детей. Чтобы хоть чья-то мама смогла купить своему сыну обезболивающее.
А розовый венок так и остался лежать в луже на кладбище. Сторож потом рассказывал, что его долго никто не убирал. Так и сгнил там, в грязи. Как и их любовь.
Пусть будет так.
