Мам, не держи его, — неожиданно твёрдо

— Мам, не держи его, — неожиданно твёрдо сказал Вова, закрывая собой плачущую Катю. — Пусть уходит. Если человек мечтает о “горной реке”, не надо привязывать его к берегу.

Дима замер с дорожной сумкой в руке.

Он ожидал слёз.

Уговоров.

Истерики.

Но не этого.

— Сын…

— Не называй меня так сейчас, — спокойно перебил Вова. — Ты уже всё решил. Значит, иди.

Катя всхлипнула.

— Вовочка…

— Мам, хватит.

Он сам выбрал.

Пусть теперь живёт своей новой счастливой жизнью.

Дима неловко переступил с ноги на ногу.

— Вы ещё поймёте…

Вова горько усмехнулся.

— Возможно.

Но, знаешь… обычно тот, кто громче всех рассказывает о будущем счастье, потом первым просится обратно.

За дверью стало тихо.

Через несколько секунд послышался звук закрывающегося лифта.

И никто в квартире ещё не догадывался, что настоящий сюрприз ждёт Диму вовсе не дома…
…а в квартире, которую он уже снял для своей «новой жизни».

Квартиру Дима снял две недели назад. Тайно. Платил за два месяца вперед, чтобы показать Лерочке, как он серьезно настроен. Лерочке было двадцать четыре, она работала в отделе маркетинга, носила белые кроссовки, пила матчу и говорила про «горную реку».

— Дима, понимаешь, ты застрял, — говорила она ему в курилке на работе, накручивая прядь волос на палец. — Ты как болото. Теплое, привычное, но болото. А я — я горная река. Со мной ты снова почувствуешь течение, молодость, драйв!

Диме было сорок один. У него была ипотека, жена Катя, сын Вова шестнадцати лет, который скоро поступать будет, и живот, который уже не втягивался. И вдруг — горная река. Которая смотрит на него и говорит, что он еще ого-го, что он не старый, что он может начать новую жизнь.

Он поверил. Конечно, поверил.

И вот теперь он стоял с дорожной сумкой в руке, слушал, как закрывается лифт, и чувствовал не свободу, а какую-то странную пустоту. Он ожидал, что Катя кинется ему в ноги. Что Вова будет кричать — папа, не уходи! А Вова сказал — пусть уходит. И закрыл собой плачущую Катю.

Это было обидно. Даже очень.

Но Дима тряхнул головой. Нет, все правильно. Он делает шаг в новую жизнь. В молодость. В горную реку.

Он вызвал такси и поехал на съемную квартиру. По дороге писал Лерочке:

«Я все. Я ушел. Еду к нам. Жди меня, моя река».

Лерочка ответила сердечком и стикером с единорогом.

Квартира была на пятом этаже в новостройке, светлая, с панорамными окнами. Дима сам выбирал — чтобы красиво, чтобы как в инстаграме. Он заплатил сорок тысяч за первый месяц, еще сорок — залог, купил новые простыни с пальмами, два бокала для вина, свечи. Он представлял, как они с Лерочкой будут сидеть на подоконнике, пить вино и смотреть на закат.

Он открыл дверь своим ключом. И замер.

В квартире кто-то был.

На полу валялись мужские кроссовки сорок пятого размера. Огромные. У Димы был сорок второй.

На кухне кто-то громко чавкал.

— Лер, ну ты где там? — крикнул мужской голос. — Я все доел, давай еще чего-нибудь!

Дима на деревянных ногах прошел в комнату.

На его новых простынях с пальмами, на его кровати для новой счастливой жизни, сидел парень. Лет двадцать, не больше. В одних трусах. С татуировкой во всю грудь — какой-то дракон. Парень ел лапшу быстрого приготовления прямо из кастрюли, в которой Дима вчера варил себе пельмени, чтобы не пачкать новую посуду.

— О, здрасьте, — сказал парень, не прекращая есть. — А вы кто?

Дима стоял с сумкой в руке. Сумка вдруг стала очень тяжелой.

— А ты кто? — хрипло спросил Дима.

— Я? Я Стас. А вы, наверное, Дима? Лерка про вас рассказывала. Вы ее… как это… старый спонсор? Ну, типа, папик, который хату снял? Респект, хата зачетная, только матрас жестковат.

Из ванной вышла Лера. В его халате. В его новом халате за три тысячи, который он купил специально для новой жизни.

— Ой, Дим, ты уже пришел? — она ничуть не смутилась. — А мы тут со Стасиком… Ну, я тебе хотела сказать, но ты так быстро ушел от жены, я не успела.

— Что сказать? — прошептал Дима.

— Ну, что мы с тобой не можем быть вместе как пара, — Лера говорила так легко, будто обсуждала погоду. — Ты классный, Дим, ты такой… основательный. Ты нам очень помог с квартирой. Правда, Стасик?

Стасик кивнул, вытер рот рукой.

— Ага. Спасибо, мужик. А то мы с Леркой в общаге жили, там клопы. А тут прям хоромы.

— В каком смысле помог? — Дима все еще не понимал. Или не хотел понимать.

— Ну в прямом, — Лера села на кровать рядом со Стасом, положила ему голову на плечо. — Мне нужна была квартира. Стасику нужна была квартира. А у тебя была возможность ее снять. Ты же сам говорил — я горная река, я хочу свободы. Ну вот, ты дал нам свободу. Ты же сам хотел стать частью горной реки? Ну вот, ты стал. Ты ее берег. Который оплачивает течение.

Дима смотрел на них. На ее белые кроссовки, которые стояли рядом с его ботинками. На его бокалы для вина, из которых они пили, судя по следам помады, что-то красное. На свечи, которые уже были сожжены наполовину.

— Ты… ты меня использовала? — спросил он.

Лера поморщилась.

— Фу, какое грубое слово. Использовала. Я тебя вдохновила! Ты же сам говорил, что с Катей у тебя болото. Что сын тебя не уважает. Что ты хочешь молодости. Я дала тебе ощущение молодости. А ты дал нам крышу над головой. Это же честный обмен, Дима. Энергообмен. Ты что, не читал про энергообмен?

Стас заржал.

— Да, мужик, не душни. Ты взрослый дядя, должен понимать. Лерка — горная река, а горная река не может течь в одно русло. Она течет куда хочет. Сегодня сюда, завтра туда. А ты… ты типа плотина. Которая спонсирует.

Дима молча поставил сумку на пол. Руки у него тряслись.

— Пошли вон, — тихо сказал он.

— Что? — Лера не поняла.

— Пошли вон из моей квартиры! — заорал Дима так, что у самого заложило уши. — Вон! Оба!

Стас встал. Он был на голову выше Димы и в два раза шире.

— Слышь, дядя, ты не ори, — сказал он спокойно. — Квартира оплачена на два месяца вперед. У нас договор. На Леркино имя, кстати. Так что это ты сейчас на нашей территории орешь. Так что давай-ка ты сам… того… берег себе другой поищи. А мы тут потечем.

Дима вспомнил. Да, риелторша сказала — лучше оформить на девушку, ей скидку сделаем. И он согласился. Договор был на Леру.

Он стоял посреди квартиры, за которую заплатил восемьдесят тысяч, с сумкой вещей из прошлой жизни, и понимал, что ему некуда идти. Совсем некуда.

— Дима, ну не расстраивайся ты так, — Лера подошла и даже попыталась его обнять, но от нее пахло чужой лапшой и чужим мужчиной. — Ты еще найдешь себе реку. Более спокойную. Типа пруда. Тебе пруд больше подходит, с карасями. А нам надо течь дальше. Правда?

Дима вышел. Просто вышел, оставив сумку в коридоре. Он спускался по лестнице пешком с пятого этажа, потому что лифт не работал, и считал ступеньки, чтобы не заплакать.

На улице шел дождь. Мелкий, противный, осенний, хотя на календаре был еще август.

Он сел на лавочку у подъезда и достал телефон. В телефоне было три непрочитанных сообщения от Кати.

Первое: «Дима, ключи оставь у соседки, если не трудно».

Второе: «Вова сказал, что ты забрал его игровую приставку по ошибке. Она в твоей сумке. Верни, пожалуйста, это его».

Третье: «И не надо делать из себя жертву. Ты сам выбрал горную реку. Вот и плыви».

Дима посмотрел на окна съемной квартиры. На пятом этаже горел свет. Там смеялись. Там была его горная река, которая текла без него.

Он набрал номер сына.

Вова взял трубку не сразу.

— Да.

— Сын… — Дима прокашлялся. — Сын, это папа.

— Я знаю, что папа. Что хотел?

— Я… я хотел сказать, что я… я, кажется, ошибся.

В трубке была тишина.

— Пап, — сказал Вова через секунду, и голос его был уже не тот, холодный, из прихожей, а нормальный, его, родной. — Ты где сейчас?

— Я на лавочке. Под дождем. Без ключей. Без квартиры.

— А горная река где?

— Горная река оказалась… болотом. Только чужим.

Вова хмыкнул.

— Я же говорил. Тот, кто громче всех кричит про счастье, первым просится обратно.

— Вов, а можно… можно я вернусь? Хотя бы на ночь? Я у соседки ключи оставлю… то есть возьму… Я приставку верну…

Вова молчал.

— Мам, — крикнул Вова куда-то в сторону, — папа просится обратно. Говорит, он на лавочке под дождем. Что делать?

Дима слышал, как на заднем плане Катя что-то сказала. Тихо, но твердо.

— Мама говорит, — передал Вова, — что горная река пересохла, а берег остался. И если берег хочет, чтобы его не размыло окончательно, пусть приходит и чинит то, что разрушил. Но спать будет на кухне. И без приставки. Приставка моя.

Дима засмеялся. Впервые за этот день он засмеялся по-настоящему.

— Я согласен на кухню. Я согласен даже без кухни. Я согласен в коридоре, на коврике.

— Ладно, — сказал Вова. — Приезжай. Только купи по дороге хлеба и молока. У нас закончилось. А то ты ушел в новую жизнь, а хлеб кто покупать будет? Горная река?

— Куплю, — сказал Дима и встал с лавочки. — Сейчас куплю.

Он шел под дождем в магазин, мокрый, с телефоном в руке, и чувствовал, как с каждым шагом становится легче. Потому что он шел не в съемную квартиру с простынями с пальмами и чужими мужиками в трусах. Он шел домой. Туда, где его ждали. Даже после того, как он сам сказал — я ухожу к горной реке.

Дома его встретила Катя. Она не плакала. Она стояла в дверях, скрестив руки.

— Пришел?

— Пришел, — сказал Дима.

— А где твоя река?

— Высохла, — честно сказал Дима. — Оказалось, что это не река, а лужа. С клопами. И со Стасиком.

Катя посмотрела на него и вдруг улыбнулась. Горько, но улыбнулась.

— А я тебе говорила, Дима. Горная река — это красиво только на картинке. А жить надо на берегу. С тем, кто рядом. Даже если этот берег иногда ворчит и просит вынести мусор.

— Я буду выносить мусор, — сказал Дима быстро. — Я буду все делать. Я понял. Я дурак.

— Дурак, — согласилась Катя. — Но наш дурак. Заходи. Вова, дай ему полотенце, а то он весь пол нам намочит, наш горный турист.

Вова вышел из комнаты с полотенцем и с приставкой в руках.

— Пап, ты это… — он замялся. — Ты извини, что я тогда так грубо. Ну, в прихожей.

— Ты все правильно сказал, — сказал Дима, вытирая голову. — Если человек мечтает о горной реке, не надо привязывать его к берегу. Надо дать ему уйти. Чтобы он сам понял, что берег — это не болото. Берег — это дом.

Вечером они сидели втроем на кухне, пили чай с хлебом, который Дима купил, и смотрели, как за окном идет дождь.

А на съемной квартире в это время Лера и Стас ели лапшу и спорили, кто будет платить за второй месяц, когда деньги Димы закончатся. Но это уже была совсем другая история. История про горную реку, которая так и не нашла себе море, потому что искала не любовь, а спонсора.

А Дима нашел свое море. Оно сидело напротив него на кухне, в старой пижаме, с кружкой чая, и ворчало, что он опять купил не тот хлеб.

И это было самое настоящее счастье. Без гор и без рек. Просто берег. Крепкий, надежный, свой.